— Лиса не отдадут, — сказала Эйра.

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Она посмотрела на него внимательно.

— Сегодня вы говорите это твёрдо. Завтра Совет назовёт это угрозой союзу с южными родами.

— Пусть назовёт.

— А если южные выйдут против вас?

Ровен перевёл взгляд на двор, где Лис показывал Сэле колокольчик, торжественно объясняя, что добавку теперь можно просить словами и никто за это не ругает.

— Тогда я впервые буду знать, за что стою.

Эйра не нашла ответа сразу.

Эти слова были правильными. Слишком правильными, чтобы их легко принять. Ей хотелось отмахнуться, сказать, что поздно, что он должен был знать это раньше, когда объявлял её ненужной, когда Совет прятал детей, когда дом Мор спокойно поднимался рядом с ним. Но усталость дня и вид Лиса у крыльца не позволили превратить правду в оружие. Ровен говорил не о себе. О детях.

— Вирена? — спросила она.

Его лицо сразу стало жестче.

— Дом Мор закрыл внутренние ворота. Говорят, что Вирена плохо себя чувствует после публичного оскорбления.

Эйра подняла брови.

— После какого именно? Знака первой волчицы или вашего «даже тебя»?

Уголок его губ едва заметно дрогнул, но улыбка не появилась.

— Ты умеешь выбирать место для удара.

— Меня хорошо учили. Совет, развод, старая школа, пожар. Богатая программа.

Ровен опустил глаза на её руки. На пальцах всё ещё были следы чернил из тетради и маленькая царапина, оставшаяся после снятой проволоки. Он заметил её, как замечал теперь слишком многое.

— Эйра…

— Не надо.

Он замолчал.

Она сама удивилась, насколько устало прозвучал её голос. Не зло. Не резко. Просто в ней сейчас не было сил для разговора о них. Каждый раз, когда Ровен становился ближе к честности, где-то внутри прежняя боль поднимала голову. И Эйра боялась не его слов, а того, что однажды они станут действовать.

— Сейчас не время, — сказала она мягче. — У нас новые дети, слухи, Совет, южные роды и дом Мор.

— А когда будет время?

Она посмотрела на него.

— Когда сожаление перестанет быть разговором и станет привычкой поступать иначе.

Он принял это молча. Тяжело, но без обиды.

Сумерки опускались на школу постепенно. Двор заполнялся голосами, слишком осторожными для настоящего веселья, но всё равно живыми. Сэла помогала Мире расставлять чашки, Орин вместе с Тайром таскал доски для нового настила у крыльца, Кай сидел на ограде и делал вид, что не следит за дорогой. Лис носился между всеми, гордый тем, что теперь он не самый новый.

Эйра успела подумать, что этот вечер, несмотря на всё, может стать первым по-настоящему школьным вечером.

А потом Лис исчез.

Сначала никто не понял.

Брана решила, что он в кладовой ищет кружку с сухими травами. Мира думала, что он с Сэлой у колокольчика. Тайр был уверен, что младший помогает Орину у крыльца. Эйра проверила кухню, классную комнату, учительскую, двор, место у колодца, даже бывшую кладовую, где дверь теперь стояла снятая с петель, как обещание.

Лиса нигде не было.

Тревога поднялась не сразу криком. Она сначала стала тишиной в груди, потом холодом в ладонях, потом взглядом Тайра, который понял раньше остальных.

— Он не ушёл бы один, — сказал мальчик.

— Кай! — позвала Эйра.

Тот уже спрыгнул с ограды и бежал к маленькой дыре у дальней стены, которую утром заложили камнями. Камни были сдвинуты.

— Здесь, — крикнул он. — Кто-то вывел его отсюда.

Мира всхлипнула.

Сэла вдруг закрыла уши ладонями.

— Там птица, — прошептала она. — Серебряная птица. Она звала его маленьким Хартом.

Эйра резко повернулась к Ровену.

Дом Мор.

Вирена.

Серебряная птица на гербе.

Ровен уже шёл к воротам.

— Я подниму людей.

— Поднимайте, — сказала Эйра.

Он обернулся.

Она уже снимала с крючка свой плащ.

— Ты останешься здесь.

— Нет.

— Эйра, это похищение. Дороги перекрыть нужно быстро, и…

— Именно поэтому я не буду ждать, пока Совет обсудит, насколько законно спасать ребёнка, которого они сами хотели отдать южным.

Тайр шагнул к ней.

— Я с вами.

— Нет.

— Он мой младший!

— Поэтому ты останешься здесь и защитишь Миру, Сэлу, Орина и Кая, пока меня нет.

Тайр побледнел от ярости и страха.

— Вы не можете идти одна!

— Могу. Но постараюсь не одна.

Она посмотрела на Ровена. Он понял.

— Я еду с тобой.

— Вы догоните, если захотите. Я выезжаю сейчас.

Она не стала ждать его согласия.

Через несколько минут Вар вывел ей невысокую серую кобылу, спокойную, крепкую, привычную к лесным дорогам. Брана сунула в сумку лепёшку, флягу с водой и тёплый шарф, ворча так сердито, будто руганью могла защитить лучше железа. Мира обняла Эйру крепко, почти больно.

— Волки говорят, он плачет, — прошептала девочка. — Но живой.

— Я верну его.

— Обещаете?

Эйра посмотрела на Тайра, на Кая, на Сэлу и Орина, на Брану у двери, на Ровена, который уже отдавал короткие приказы Варy и Нейсу.

— Да, — сказала она. — Обещаю.

Дорога к южной тропе уходила через лес.

Эйра ехала быстро, насколько позволяла темнота. Сердце стучало в горле, пальцы мёрзли на поводьях, ветки хлестали по плащу. Она не была воином, не знала этой земли, не умела читать следы как оборотни, но знала одно: Лис где-то впереди. Маленький мальчик, который ещё утром спрашивал, можно ли ему быть учеником, сейчас думал, что его не успели защитить.

Эта мысль гнала сильнее страха.

Ровен догнал её у развилки, где дорога раздваивалась между старой мельничной тропой и южным трактом. Его конь вылетел из темноты почти бесшумно, и Эйра только сильнее сжала поводья, чтобы кобыла не шарахнулась.

— Налево, — сказал он. — На тракте мои люди. Если Вирена хочет вывезти Лиса к южным, она не поедет открытой дорогой.

— Откуда вы знаете, что это Вирена?

— Я не знаю. Но знаю, что её конюшня сегодня вывела лёгкую повозку без герба. За час до исчезновения Лиса.

Эйра повернула налево.

Некоторое время они ехали молча. Лес вокруг густел, дорога стала уже, под копытами чавкала влажная земля. Ночь пахла мхом, корой и далёкой водой. Где-то ухнула птица. Эйра пыталась слушать каждый звук, но слышала в основном собственное дыхание и стук крови.

— Ты не должна была ехать одна, — сказал Ровен.

— Знаю.

— Но всё равно поехала.

— Да.

— Почему?

Эйра резко посмотрела на него.

— Потому что когда ребёнка увозят, взрослые не имеют права ждать удобного приказа.

Он ничего не ответил.

Через несколько минут сказал:

— Я унизил тебя.

Слова прозвучали так неожиданно, что Эйра едва не натянула поводья.

— Сейчас?

— Ты сказала: когда сожаление станет привычкой поступать иначе. Я не знаю, когда будет подходящее время. Возможно, его вообще не будет. Но если я сегодня промолчу, это снова будет удобное молчание.

Она смотрела вперёд. Ветки мелькали в темноте, кобыла осторожно обходила корни.

— Я не просила признаний.

— Знаю.

— И сейчас не могу ими заниматься.

— Знаю.

Он ехал рядом, не пытаясь приблизиться. Голос у него был ровным, но в этой ровности слышалось усилие.

— Я унизил тебя не потому, что ты была слабой. А потому, что я верил людям, которые называли твою мягкость бесполезностью. Потому что боялся всего, что напоминало мне слабость. В себе, в доме, в стае. После смерти отца мне слишком долго говорили, что альфа не имеет права сомневаться. Что жалость разрушает порядок. Что брак должен давать наследника, а жена — опору. Я повторял чужие слова так долго, что принял их за свои.

Эйра чувствовала, как каждое его слово ложится рядом с болью, не исцеляя её, но меняя форму.

— Это объяснение, — сказала она. — Не оправдание.

— Я не прошу оправдания.

— Хорошо. Потому что я бы не дала.

— Знаю.

В его голосе появилась почти горькая усмешка, но быстро исчезла.