Вави открыла рот, но, похоже, передумала говорить то, что собиралась.

«Ба! Собирай свою приятельницу, — велела она оруженосцу, — и всех остальных. Я разберусь с этим сама. А вы, — она указала на гласдансера и стражников в комнате, — глаз с него не спускайте. Я вернусь через несколько часов. Посмотрим, поубавится ли у вас спеси, когда я принесу хорошенькую головку этой селизийки».

Демир не мог пошевелиться. Он стоял рядом с развороченными обломками своего стула и слушал, как уносится прочь первая волна стражников. Какое-то время он еще различал яростные выкрики Вави, раздававшие приказы, пока наконец все не стихло, когда отбыла следующая волна. У него кружилась голова и болела грудь, но это было другое ощущение растерянности, нежели то, которое он испытывал утром. Он, по-видимому, больше не бежал, но и ничего другого не делал. Ноги как будто приковали к месту. Руки были тяжелыми.

В очередной раз он не мог ни сформулировать, ни осуществить какой-либо план. А ведь это должно быть легко. Он же гласдансер! Он должен был бы с легкостью расправиться со своими тюремщиками, угнать лошадь и помчаться вслед за отрядом Вави с яростной решимостью человека, способного убивать без труда и при этом выглядеть великолепно. Но кого убить первым? Через какую дверь пройти? Где конюшни?

А само убийство? От одной только мысли об этом его тошнило.

Медленно, неумолимо эта тошнота нарастала. Она зародилась в самой глубине его живота и, казалось, затопила все остальное тело. В пальцах рук и ног закололо. Конечности онемели. В голове потяжелело, и ему потребовались все остатки силы воли, чтобы сдержать слезы.

Он потерпел неудачу. Он подвел жителей Холикана. Подвел жителей своей провинции. Подвел свою мать и разрушил собственную карьеру. Подвел друзей. А теперь он подводит Чиату, сиднем сидя на месте, пока целая стеклопроклятая армия движется в ее сторону, чтобы окружить и прикончить.

Эта тошнота была смесью ярости и скорби, слившихся в жуткое месиво. Она застряла в горле, подпитываемая беспомощностью и усугубляемая осознанием того, что он не должен быть беспомощным. Живот болел сильнее, чем когда его ударил тот стражник. Он чувствовал, как сжимаются уголки глаз, пока отчаянно пытался скрыть с лица малейшие следы своего страдания. Сделай же что-нибудь! — кричал он внутри собственной головы. Сделай что-нибудь, иначе Чиата умрет.

Наконец, пересиливая себя с мучительным трудом, он повернулся к гласдансеру.

«Таниш». Имя вырвалось хрипом. «Таниш, — повторил он уже тверже, — Вави вообще знает, насколько ты слаб?»

У него ничего не было. Ни плана. Ни идей. Только язык, который привык молоть без умолку.

Глаза гласдансера округлились от страха. За его спиной несколько стражников переглянулись и неловко переступили с ноги на ногу.

«Я задал тебе вопрос, Таниш», — произнес Демир. Его голос прозвучал спокойно и смертельно, чтобы скрыть дрожь. «Ты находишься в том странном, редком положении между незначительным и значительным талантом, не так ли? Достаточно силен, чтобы пустить пыль в глаза. Но достаточно слаб, и я готов поспорить, что в Министерстве Легиона тебя просто подняли на смех. Ни одна из оссанских семей-гильдий не стала бы тратить время на кого-то вроде тебя, но здесь, в глухой провинции? Ты сойдешь за неплохое приобретение», — признал он. «Вот только сомневаюсь, что Вави в курсе, насколько ты на самом деле бесполезен». Демир заставил себя оторвать от пола одну ногу, затем другую и медленно подошел к Танишу вплотную, лицом к лицу.

«Она знает, насколько ты слаб?» — повторил он свой вопрос.

По лбу Таниша покатилась капля пота.

«Нет», — пискнул он.

Демир долго смотрел старшему мужчине прямо в глаза, после чего развернулся и подошел к столу Вави.

«Эй», — сказал один из стражников. «Эй! Что ты делаешь? Ничего не трогай!»

Демир метнул в стражника взгляд, вложив в него всю свою ярость. Тот судорожно сглотнул и умолк. Больше никто не проронил ни слова. Демир отыскал карандаш, клочок бумаги, быстро набросал короткую записку, после чего зашагал обратно и сунул ее в нагрудный карман куртки Таниша.

«Отдай это Адриане Граппо в отеле «Гиацинт» в Оссе. Она подыщет тебе непыльное местечко в одном из наших заграничных владений. Будет платить гораздо больше, чем ты заслуживаешь, и обеспечит твоей семье безбедную жизнь. Тебе больше не придется горбатиться на такую дрянь, как Вави, а главное… мне не придется тебя убивать». Наклонившись к нему, он прошептал: «Я отзову это предложение, если ты не выйдешь из этого дома в течение двух минут».

Они смотрели друг на друга целую вечность. Таниш, казалось, потел кровью. Демир же сохранял заспанное выражение лица, хотя взгляд его оставался жестким, а челюсти — крепко сжатыми.

«Тик, — тихо сказал он, - так».

Таниш бросился бежать.

Его шаги эхом разнеслись по особняку. Где-то вдали хлопнула дверь. Прошло явно больше двух минут, но Демир не собирался мелочиться. В итоге он остался один на один с девятью до зубов вооруженными охранниками, и все они уже начали потеть. Он перевел взгляд на ближайшую к нему женщину постарше — судя по виду, она служила здесь уже давно.

«Если этот карабин случайно выстрелит, — чеканно произнес Демир, — лучше молись, чтобы пуля убила меня наповал. Потому что если нет, я искромсаю тебя, как праздничное жаркое на солнцестояние». По опыту Демира, обыватели смутно представляли себе истинные пределы возможностей гласдансера. Они лишь знали, что те убивают силой мысли, и упорно забывали, что гласдансеры — точно такие же люди из плоти и крови. Численное преимущество, твердая решимость и бешеная скорость вполне могли взять верх над гласдансером в схватке не на жизнь, а на смерть. Но даже если бы это было не так, сам-то он прекрасно понимал, что блефует. Его шансы заставить себя причинить кому-то боль сегодня были чертовски близки к нулю.

Один из охранников выругался и вышел за дверь. За ним последовал второй, затем третий. Остальные вскоре стали толкаться, пытаясь выбраться наружу, и Демир остался наедине со звуками их поспешного ухода и собственными мыслями в кабинете Вави Тероверде. Он подождал, пока не убедился наверняка, что остался один, и только тогда с силой захлопнул и запер дверь. Прижавшись к ней спиной, он разрыдался.

Все, что копилось внутри, хлынуло наружу. Его тело сотрясали рыдания, слезы лились ручьем. Лицо мгновенно превратилось в сплошное месиво из слюней и соплей. Он покачивался из стороны в сторону, отчаянно пытаясь собрать остатки воли, чтобы выйти из этой проклятой комнаты и помочь Чиате, но понимал, что вся его былая сила и напускная спесь испарились. Он даже не был уверен, что сможет вовремя убраться отсюда до возвращения Вави. И что тогда? Если она войдет сюда с головой Чиаты в руках, что он сделает? Подтолкнет ли это его наконец к настоящим действиям?

Вряд ли. Он был бесполезен, как моча в жестяной кружке. Скорее всего, он просто ляжет на пол и умрет прямо здесь.

Из-за подкашивающихся ног и затуманенного зрения он со всего маху налетел на мебель. Демир выругался, прислонился к стене и принялся утирать лицо снова и снова, пока наконец не разглядел, обо что споткнулся. Картотечный шкаф. До чего же полезная штука.

Что ж…

Да, картотечный шкаф — это невероятно полезно. Он насухо вытер лицо рукавом и попытался открыть дверцу. Заперто. На столе на противоположном конце комнаты, среди всей этой ерунды для ученых, лежало каменное долото. Он взял его, приставил к замку шкафа и ударил по нему дорого выглядящим пресс-папье. Шкаф распахнулся, и бумаги разлетелись по полу. Демир в последний раз вытер лицо рукавом, чувствуя, как к нему возвращается хоть какое-то чувство контроля. Он опустился на колени среди бумаг.

Контракты.

И еще контракты. Бухгалтерские книги. Копии того и другого. В уголках некоторых страниц он заметил мелкие пометки и осознал, что перед ним, по всей видимости, оригиналы документов и их дубликаты. Он разразился смехом. Ну конечно. Ну разумеется, кто-то вроде Вави Тероверде обладал настолько непомерным высокомерием, чтобы хранить все самые важные бумаги своей семьи-гильдии в одном-единственном месте.