Он уже не видел, как русских можно победить, если только те не завязнут в европейских войнах, отвлечённые другими противниками. И в этом отношении, находясь на грани, используя при этом всевозможные свои внутренние ресурсы, Абдулла Паша ничего другого не придумал, как…

— Великий господин, я вижу ещё один шаг, который, если мы сделаем, то можем взять передышку и не на таких ужасных условиях, которые обязательно выдвинут русские… — Визирь поднял взгляд, его глаза встретились с Султаном.

Ахмед посмотрел на Босфор, словно бы в последний раз прощался с ним, потом резко подошёл к своим подушкам и при помощи двух верных охранников улёгся на них.

— Я готов тебя выслушать, — глухо сказал он, прикрыв глаза, но слух его был навострён.

Абдулла Паша, будучи только внешне готовым к любым европейским реформам в культуре и мировоззрении, считал, что они нужны только лишь в армии, для повышения эффективности. В глубине души он думал скорее как могли бы размышлять коварные византийские императоры, или не уступающие им в хитрости иезуиты.

Пауза становилась тягучей. Визирь обдумывал, предлагать ли такое своему владыке или же нет. Султан, искренне влюблённый в принципы европейской политики, где, как он считал, не место коварству в отношении Богом помазанных персон, мог обрушить свой гнев на чиновника за подобное предложение. Но всё же, видя безысходность ситуации, он решился:

— Вы же знаете, что Аллах праведным своим гневом не дал австрийскому императору сыновей. Карл Габсбург принял Прагматическую санкцию, по которой власть может перейти к его дочерям… Вот это есть повод для большой европейской войны, где Россия будет вынуждена участвовать всеми своими силами.

Султан нахмурился, его взгляд прояснился.

— Ты предлагаешь мне ускорить эти события?

— Да, Повелитель. Я уже говорил с некоторыми твоими верноподданными, и они убеждали меня, что есть люди, которые уже давно куплены и шпионят для нас при венском дворе.

Султан поёрзал на мягких подушках, словно бы они были усыпаны битым стеклом, и поморщился.

Да, он и сам уже думал о том, что европейская война должна была сильно ослабить Россию. Что ряд европейских государств, и даже Священная Римская империя, которая казалась бы союзницей России, не упустят случая, чтобы ослабить набирающего силу русского медведя.

И получалось, что если самим нет никакой возможности наказать русского царя в частном, несправедливом сражении, то лишь только эти потрясения и могут заставить русского императора увести большую часть своих войск, ослабиться здесь, и тогда можно, напрягая все уже почти что атрофированные мышцы Османской империи, ударить по русским.

— Пошли все вон! — выкрикнул Султан, и голос его, прежде тихий, зазвучал резко и властно.

Не прошло и минуты, как он остался один на один с визирем.

— То, что я тебе сейчас скажу, уж точно не для чужих ушей. — Султан прищурился, глядя на Абдуллу Пашу. — Ты действуй. Пускай австрийский Карл умрёт. Но лучше бы всё это обставить так, что он умрёт от разрыва сердца, когда узнает о поражении своих войск. Ты обещал мне эту победу. Мы слишком много денег тратим на неё, даже покупая русское оружие.

— Я всё исполню, о Великий.

— Выполнишь. А если не получится, то я объявлю, что это было лишь только твоим своеволием, и отрублю голову и тебе, и всем родным твоим. — В голосе Султана не было и тени сомнения. — Ну скажи, почему, если мы можем убить австрийского императора, мы не можем то же самое сделать с русским?

Немало усилий пришлось приложить визирю, чтобы прямо сейчас не вспылить и не показать того страха, что начинал сковывать его. А ведь если не получится, то из собственного веселья Султан и глазом не моргнёт, но прикажет убить и его, и вырезать под корень весь род.

— Великий, Ваше Величество, при русском дворе очень хорошо заработали тайные службы. Двух наших шпионов, давних, разоблачили. Но мы пробуем вербовать других. Если это получится, то русский царь кровью ответит за все свои злодеяния. А подступиться убийце к нему почти невозможно. Его охрана действует очень хорошо.

— Меня это всё не должно волновать. Я дал тебе поручение — ты исполняй. А теперь уходи. Я жду новостей. Первые новости должны стать, что мы победили австрийцев и вошли в Белград. Вторые новости, что мы выбили русские отряды на горных перевалах. Третья новость — отстояли Очаков, где у русских начались болезни, и они начали умирать сотнями. Ну а потом будут четвёртая и пятая новости, о которых мы с тобой говорили, но о которых я буду делать вид, что не знал.

Визирь поклонился и пошёл прочь, ощущая на своей шее незримую тяжесть, а в голове — вихрь обречённых мыслей.

Петербург.

10–11 октября 1726 года.

Из дубовых, ладно сбитых дверей обширного зала, где царил полумрак, рассеиваемый лишь сотнями мерцающих свечей и бликами от начищенного серебра, чего явно не хватало для освещения, прозвучал мой голос. Он раскатисто, словно гром, заполнил каждое пространство, каждый уголок, не давая ни единому шороху остаться незамеченным. Акустика тут была великолепная.

— … и Посему остаётся и на то воля наша неизменная, что Пётр Алексеевич, внук мой остается наследником, — провозглашал я, ощущая, как слова сами срываются с губ, полные силы и властности.

Я самолично держал в руках свиток, исписанный каллиграфическим почерком, явно не моим, конечно. Но я не рассматривал буквы. Взгляд мой был прикован к лицу юного цесаревича, каждое слово я помнил наизусть. Эта проклятая и благословенная способность — запоминать практически всё, что когда-либо было увидено или услышано — перенеслась со мной в это жестокое, но по-своему величественное время. Хотя, кто знает, быть может, Пётр Алексеевич, чье тело я занимал, обладал не меньшими, хоть и иными, дарами.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Затем, словно по команде, раздался громогласный, с лёгким, но отчётливым иностранным акцентом возглас военного министра, генерала-фельдмаршала Петра Петровича Ласси:

— Виват император российский Пётр Алексеевич!

Его слова эхом прокатились по залу, подхваченные более робкими голосами придворных. В этот момент я остро ощутил чужеродность, которая окутывала моё правление, да и меня самого, не говоря уже о Петре Алексеевиче, чьё будущее казалось ещё более неясным. Немецкий акцент — он висел в воздухе, смешиваясь с запахом воска и дымом курений. Вся эта история с модернизацией Россией, пропитана немецким акцентом.

Но мне хотелось верить, что это не Европа навязала нам свои порядки, не мы стали её слугами. Нет. Мы стояли на пороге того, чтобы поставить Европу на колени перед нами. Или, по крайней мере, достичь равноправия, где никто никому не служил бы, а мы бы жили соседями, достойными уважения и страха.

Это как в любом коллективе, когда приходит новенький. Нужно поставить себя сразу, отбить все нападки, заставить себя уважать. И уже потом, сколько еще предстоит в этом коллективе быть, такое отношение и останется.

Теперь Россия в этом коллективе, где если не все, то многие стремятся сломать русский дух и поставить Россию себе во услужение. Хрен им! И скоро придется доказывать пацанам, что задирать меня вредно для здоровья.

Предчувствие будущей войны, несомненной, неизбежной, уже витало в воздухе, подобно холодному дыханию надвигающейся бури. Её невозможно было не замечать. Она, и только она, должна была расставить все точки над «и», решить, кто станет хозяином своего дома, а кто — лишь тенью чужой воли.

Я выждал, наверное, минуты три, пока не смолкали возгласы в мою честь, ну и наследника престола. Не понимаю я, почему такие вот мероприятия не проводили при своей жизни другие монархи. Ведь теперь все понятно, власть сильна. Нет никаких инакомыслий и не формируются политические партии, которые бы стали вместо службы и работы на благо Отечества интриговать.

— А теперь, господа! Пейте! Гуляйте! — Мой голос вновь возвысился, наполняясь залихватским, но твёрдым весельем. — Порочить Христа воспрещаю! Сквернословить, так же нельзя. Но сие не значит, что нужно вести себя так, чтобы не было чего на исповеди сказать Святому Отцу и чтобы у него уши не покраснели от ваших исповедей!