— Тебе сообщат мои люди, — ответил Лука, его взгляд стал более расчётливым. — На некоторое время лучше было бы вообще нам не высовываться и не показываться. Мне нужно как-то обосновать то, что я «потерял» уже сотни русских винтовок и пуль. Иначе они просто ничего больше не дадут. — Вполне логично объяснял ситуацию Лука.

Они распрощались, и уже очень скоро — на самом деле лагерь был здесь недалеко, в трёх верстах — капитан так называемой сербской освободительной армии Лука Бранкович предстал пред светлые очи двух важных людей, наверное, важнейших во всём этом партизанском сербском движении.

— Скажи мне, Стрелец, а почему ты не хочешь назвать своё имя, фамилию? Ведь мои же ты знаешь…

В полуземлянке, достаточно роскошной, чтобы считаться в полевых условиях элитным жильём, находились два человека. Стрелец, он же Комиссар Стрельцов, но даже сам забывающий собственное имя, ибо так нужно, а для чего он и сам до конца не то чтобы знал.

Это был человек, который являлся личным посланником русского императора в штабе Милоша Кобылича. Так что ещё до конца и непонятно, чьи приказы, если вдруг эти два человека вступят в противоречие, должны исполняться в первую очередь. Ну так уж получается, что они особо и не спорят.

Уже, а раньше… По поводу той операции, которая сейчас уже завершается, споры были такие жаркие, что два мужчины чуть было не схватились за сабли, для того чтобы начать резать друг друга на лоскуты.

Но потом, когда страсти чуть поутихли, а им на смену, как правило, приходит ледяной рассудок, Милошу удалось понять, в чём же смысл всей этой операции и что она на самом деле направлена не против сербов и не только происходит то, что сербский народ подставляется под удар, но ещё это и вклад Сербии в общую победу…

— Мы не будем возвращаться к тому, каково моё имя. Я думаю, что потому имя запрещено нам своё называть, что в будущем, мало ли, а я стану каким-то важным вельможей, и мы с тобой встретимся. Но ты и тогда промолчишь и поймёшь, почему же я своё имя не называл. А потому что, возможно, я буду послом или при посольстве в Австрии, и как тогда австрийцам поступать, что думать? Ведь я же сейчас, по сути, вместе с тобой воюю и против Австрии, и против Османов, против всего. Но лишь только за сербский народ, — отвечал русский агент. Но ведь явно лукавил, и имеющий на руках уже бумаги с признанием русского царя наместником Милош Кобылич прекрасно об этом понимал.

— За сербский и за русский…

— Сербы — это русские, живущие на Балканском полуострове, — сказал Стрелец, при этом задумался и глаза его стали грустными.

Сколько же еще ему блуждать по чужбине? Тоска по Родине. Но вдруг он встрепенулся.

— Мой друг, ну не будем о чём-то грустить. Моё присутствие здесь заканчивается. Мне нужно двигаться срочно теперь в другое место и там тоже делать важное для нашей общей Победы и освобождения Сербии из-под векового гнёта Османов.

— И ты не хочешь посмотреть, к чему именно приведёт эта операция и то, что турки вдруг завладели таким большим количеством современного русского вооружения? А как же последняя фаза операции, когда мы должны как можно больше этого вооружения у турок забрать обратно себе? — просил Милош.

— Ну, мой сербский друг, помню я ещё до войны, на одном из приёмов в Петербурге государь, поцеловал тебя. А знаешь ли ты, его благословение и его поцелуй — это не просто на удачу, это, допустим, делается Господом, и его благословение тоже божественное, — Стрелец посмотрел на Милоша сперва с серьёзным выражением лица, потом улыбнулся, переводя некоторые слова и выражения, которые можно было бы принять за кощунство, в шутку. — Справишься здесь. И потому, что говорит разведка, и твоя, и моя, австрийцы не ожидают каких-либо сюрпризов от турок и думают, что раз мы, русские, разбили турецкую большую армию под Перекопом, они и подавно смогут. И что уже начинают давить…

— Понятно, что у австрийцев лёгкой прогулки не получится. Слишком небольшие силы они используют в этой войне, и думаю, что этого будет предостаточно, но турки ещё сильны… — задумчиво говорил Милош. — Еще и турки ведь заманивают австрийцев.

— Всё так, я вновь слышу в твоих словах, к сожалению, что нам приходится обманывать австрийцев. Ты должен понимать, что если хочешь Сербию под протекторатом России, Россия далеко, и управлять ею будешь ты, возможно, только через какого-то наместника, советника от России… Так вот, мой друг, если ты хочешь всего этого, то ты должен понимать, что столица Сербии, город Белград, как и другие некоторые территории севернее его, сейчас находятся в полном подчинении у Габсбургов. Если они османам не проиграют, Россия ведь не будет воевать за эти земли, и вы, сербы, тоже не будете этого делать, потому что Австрия для России всё равно является союзницей, и мы будем вынуждены прекратить любое снабжение ваших партизанских отрядов.

— Всё это мы с тобой уже обсуждали, — стараясь замять не самую приятную тему, выпалил Бранкович. — Но почему ты нас упорно называешь партизанами? Кто это такие? Я понимаю, какие смыслы в это слово вкладываешь, но в русском языке нету такого, и в сербском нету, ни в каком славянском…

— Спроси чего полегче! — Он усмехнулся. — Его величество так называл вас, отчего-то.

Стрелец также получил некоторое облегчение от того, что ему не приходилось и дальше говорить на темы, которые так или иначе соприкасаются с ложью, притворством и даже откровенным предательством.

Дверь в полуземлянку приоткрылась. Так, без пардонна, заходить внутрь штабного строения мог только лишь один из верных помощников, ну а по совместительству его и родной брат Кобылича.

— Лука Бранкович вернулся, сделка прошла успешно, — кратко сообщил вошедший.

Петербург.

19 сентября 1726 года.

Лейтенант Харитон Прокофьевич Лаптев стоял, вытянутый как струна. Глаза его лихие смотрели словно бы в никуда, но он умудрялся подмечать всё вокруг и отслеживать реакцию человека, который сидел напротив него и, как казалось Харитону Прокофьевичу, в чём он боялся ошибиться, этот человек был настроен к нему дружелюбно и даже как-то по-отечески.

— Долгое путешествие, — сказал этот человек, сидящий напротив, — достойно того, чтобы быть описано в приключенческой книге

— Несомненно, ваше императорское величество, — отвечал Лаптев.

Приключение, которое только по своему завершению кажется несколько даже забавным и познавательным, а не муками, подошло к концу. Полгода ему понадобилось для того, чтобы добраться до Петербурга. Было бы ещё куда как больше времени затрачено, если бы Лаптеву не пришлось выйти на берег в Амстердаме и уже потом двигаться сухопутным путём, миновав морское путешествие. Датские проливы сейчас забиты.

Но как оказалось, путь из Амстердама до российской столицы, а затем и до самого Петербурга, оказался не такой уж дикой и опасной дорогой, как можно было бы ожидать.

Дороги, хоть и не везде качественно мощеные, были вполне наезжены, а вдоль них то и дело встречались импровизированные поселения — целые палаточные лагеря и временные постоялые дворы. Этот маршрут стал своего рода артерией, по которой устремились европейцы: одни ехали в Россию на заработки, другие искали постоянного места жительства, третьи же просто, уловив выгодную тенденцию, превращали любое удобное место в торговую точку.

Они быстро смекнули, что здесь проходят значительные потоки людей, создавая прекрасные возможности для торговли и заработка, даже если это означало всего лишь установку палатки для продажи мелких товаров или сдачу места для ночлега за скромную плату. Эти придорожные сервисы, пусть и примитивные, значительно облегчали жизнь путешественникам.

Лейтенант Харитон Прокофьевич Лаптев, к слову, был одним из тех редких странников, кто не просто не нуждался в деньгах, но по европейским меркам мог считаться сказочно богатым человеком. Его богатство, однако, делало его мишенью. Если бы не солидное сопровождение в два десятка человек, он наверняка был бы ограблен где-нибудь по дороге, возможно, даже ещё в Голландии. Среди его постоянных спутников было семеро матёрых, до зубов вооружённых казаков, каждый из которых был готов отдать жизнь за своего подопечного. Помимо этого основного эскорта, Харитон Прокофьевич постоянно нанимал дополнительную охрану в каждом крупном городе или опасном участке пути, нисколько не скупясь на расходы, ибо безопасность в дороге ценилась дороже любых денег.