Потом мы плавно перешли на обсуждение Москвы. Там вырисовывалась примерно схожая конфигурация учебных учреждений, что и в Петербурге, но в древней столице в гимназии шло чуть больше людей. Да и сама Москва, по сравнению с вытянутым по струнке, казенным Петербургом, была, конечно же, городом-гигантом, раскинувшимся на семи холмах.

Миллиона жителей там пока, разумеется, не было, но, по моим расчетам, лет через пять именно Москва станет первым городом-миллионником в России. Она ведь тоже сейчас застраивалась на удивление активно, а после утверждённого мною нового генерального плана каменного строительства должна будет принимать ещё больше постояльцев и жильцов со всей империи.

— Пойдем вечерять? — спросил я, после того как мы еще немного помиловались, вдоволь наговорились на отрешенные темы и обсудили здоровье наших родных.

Место, где мы сейчас находились, к долгим беседам не располагало. Почтовая станция, пускай она и считалась большой по местным меркам, была всё же абсолютно не приспособлена для того, чтобы здесь на ночь глядя останавливался государь, да ещё и с беременной супругой. Но в дороге нас застала непогода, и было принято единственно верное решение — ночевать останемся именно тут. Ну и не хотелось мне, не пообщавшись с женой, пусть даже по большей части и по работе, окунуться с головой в дела державные и столичные.

Многочисленных людей моей свиты, ругающихся сквозь зубы, отправили гнать лошадей дальше в Петербург. Оставшаяся охрана и слуги располагались кто где: в конюшнях, в пропахшем навозом хлеву, на сеновале. А сам смотритель станции, уступив нам свою лучшую, спешно выскобленную горницу, отправился спать прямо в чистое поле, под телегу — как мне потом шепотом доложили денщики.

Мне, человеку из иного, гуманного века, стало от этого известия как-то неправильно, тоскливо и неуютно. Выгнать человека, законного хозяина здешнего дома, отдыхать в ночную прохладу, на сырую землю… Здешние монархи даже не заметили бы такой мелочи, но во мне эта эпоха всё ещё порой отзывалась глухой, саднящей болью.

Начало сентября выдалось не сказать чтобы по-зимнему холодным, но воздух по утрам уже звенел от стылой сырости, явно предвещая очень суровую зиму. По крайней мере, именно об этом наперебой твердили наши местные придворные «метеорологи»… Ну, те самые, которые с умным видом гадают по внутренностям птиц, кофейной гуще, фазам луны и бог весть чему ещё, предсказывая, каким будет лето и какая завтра выпадет погода.

Глядя на их глубокомысленные прогнозы, я каждый раз вспоминал старый анекдот из своего прошлого: когда служба прогноза погоды угадывает всё с точностью в пятьдесят процентов. То есть вариантов всего два: либо будет дождь, либо нет. И каждый вариант весьма и весьма вероятен. Особенно если взять погоду в нашем любимом Петербурге, где ясное небо и проливной дождь со шквалистым ветром могут сменять друг друга каждые пять минут.

На следующий день, с первыми хриплыми петухами, разорвавшими стылую тишину над почтовой станцией, мы начали собираться в путь. Никакого монаршего разнеживания в пуховых постелях я не допустил. Сборы проходили под недовольное, сонное бурчание Елизаветы Петровны, которая, кутаясь в шали, чуть ли не проклинала всех и вся. Особенно страстно она грозилась лично свернуть шеи и сварить наваристый бульон из тех самых петухов, которые посмели орать в такую рань, прервав её сладкий сон. Но, несмотря на капризы, мы все дружно погрузились в экипажи и отправились домой.

В роскошный Петергоф я решил не ехать. В самом деле, зачем возвращаться в летнюю резиденцию, если холода уже дышат в затылок и через несколько недель всё равно придется со всей громоздкой свитой переезжать на зимние квартиры в Петербург? Лишняя трата казенных денег и времени. Да и холодно было в начале осени.

К тому же, мне жизненно необходимо было лично посмотреть на то, как за время моего отсутствия преображается столица. Какие из многочисленных строек уже успешно закончены, а какие только начаты. Что-то, опираясь на весь мой опыт управленца, настойчиво подсказывало: за время отсутствия железного Христофора Антоновича Миниха, отправленного мной в Малороссию, порядка в строящемся городе стало значительно меньше. Русский человек без сурового надсмотрщика с палкой быстро расслабляется.

Поэтому мне нужно было срочно, как говорят в моем времени, «поторговать лицом». Проехать по улицам, заглянуть на верфи и стройки, навести страху на расслабившихся чиновников. Чтобы все до единого четко усвоили старую истину: хозяин вернулся домой.

Кот снова в избе — мышам пора с писком забиваться по щелям, пока не прихлопнули.

Юго-Восточнее Белграда. Оккупированные сербские земли.

15 сентября 1726 года.

В затхлом воздухе старом лесном, охотничьем доме, скорее заброшенным, который окончательно разрушили в ходе последней войны, где пыль веков смешивалась с острым запахом свежескошенной травы и пороха, турецкий офицер, полковник Осман-бей, произнес слова, натянутые, как струна:

— Великий падишах не забудет вашу преданность, — его голос был обволакивающим, вкрадчивым, театральным, но точно неискренним. — Я знаю, что вы христианин. Но уверен, что Аллах за такую помощь правоверным смилостивится над вами, и когда придёт ваш час, то вы попадете в рай, даже если будете нарушать свои христианские законы. Точнее, благодаря этим нарушениям тоже…

Лука Бранкович, командир мятежных отрядов, откликнулся приторной, явно переигрывающей улыбкой. Каждая морщинка на его лице, каждый излом губ кричал о фальши. Осман-бей поморщился, едва заметно, но этот жест выдавал его с головой. Ему самому было до тошноты противно стоять здесь, в этих полуразрушенных стенах, и лебезить перед сербом — предводителем бунтовщиков.

Они оба ненавидели друг друга лютой, жгучей ненавистью. В груди каждого билось дикое, звериное желание прямо сейчас вцепиться противнику в глотку, стиснуть пальцы на шее и не разжимать до тех пор, пока последние искры жизни не покинут чужое тело. Это было не просто политическое или религиозное противостояние; это была глубокая, личная вражда, уходящая корнями в столетия угнетения и сопротивления.

И всё же, эти два мужчины, испытывающие столь непримиримую вражду, сейчас приторно улыбались друг другу, клялись в дружбе, верности… Да во всём, в чем только можно было поклясться, лишь бы полковник Осман-бей заполучил эти замечательные русские ружья. А главное — к ним отличные пули, которые можно было бросать прямо в ствол, а не забивать молотком, как прежние, что было целой революцией в военном деле.

Ну а Лука получал бы деньги, огромные деньги. Можно было бы сказать, что вожделенные. Так и было. Вот только разница в том, что Лука Бранкович, один из командиром отряда народных мстителей, желающих создать сербское государство, вожделел деньги не для себя.

Партизанская борьба требовала одного из трех подходов. Первый, это если есть большой брат обеспечивает всем. Но это просто не возможно. Россия, тот самый брат, очень далеко. Можно серебром заливать народных мстителей, но контроля никакого. А русский царь терпеть не может бесконтрольное потребление денег.

Второй вариант, это если забирать продовольствие у местных. Силой, так как и без прочего турки выгребают сейчас на войну все что можно, и что еще недавно казалось, что нельзя. Местные немало сочувствуют, тем более, что родство у сербов развито сильно в этом времени. Так что если в партизанском отряде есть троюродный племянник, то немного, совсем чуть-чуть, но и без силы дадут кусок мяса, или сколько-то муки. Нажать на этих людей можно, будет больше продуктов. Вот только разово и точно изменится отношение.

Так что вариант с заработком, даже таким, перепродавая русское оружие, рабочий.

Конечно, в штабах Османской империи уже прекрасно знали о том, что у русских появилось новое оружие, и что их новые винтовки творили настоящие чудеса на полях сражений. Это было не просто улучшение, это был скачок, который оставлял османскую армию далеко позади.