Оставалось лишь надеяться, что линии, жестко проведенные рукой самого императора, заставят их вздрогнуть. Что первобытный страх перед плахой пересилит неискоренимую жажду наживы. Впрочем, полагаться на один лишь страх — удел слабых. Тайная канцелярия тоже поработает с этим планом: ищейки пройдутся по каждой смете, по каждому подрядчику, и пройдутся весьма плотно.

— Давай, Макаров, зови, кто там первый в приемной. Умаялся я с этими чертежами, чуть позже к ним вернусь. С живыми людьми поговорить надо, — хрипло бросил я, отбрасывая перо после трех часов изматывающей, каторжной работы над будущим обликом Москвы.

Мой рабочий кабинет, наскоро обустроенный в старом Кремле и немногим уступающий петербургскому, не успел даже наполниться свежим воздухом. Двери внезапно распахнулись, и внутрь, словно черный вихрь, сметая дворцовый политес, ворвался Патриарх всея Руси Феофан. Створки за ним захлопнулись, отделяя нас от приемной, где столпилось немало народу.

— Ты что, владыка, совсем обезумел — так в мой кабинет врываться? — мой голос прозвучал тихо, но в нем лязгнул металл. Я действительно был удивлен.

Удивлен и насторожен. Все же патриарх на Руси — величина. До сего дня я не был до конца уверен в том, что возрождение института патриаршества оказалось верным политическим шагом. Да, благодаря тому, что куколь надел преданный мне человек, было сделано немало.

Феофан железной рукой проводил нужную мне политику в церкви, принимая на себя черновую ответственность за самые резкие решения. Но не слишком ли быстро этот умный, амбициозный иерарх возомнил себя самостоятельной фигурой? Не вырастил ли я нового Никона на свою голову?

— Прости, государь, но вопрос, который привел меня к тебе, отлагательств не терпит, — Феофан склонил голову, вроде бы и повинуясь, но в самом его тоне сквозила неприкрытая строптивость.

Феофан оставался в Первопрестольной, как и многие другие. Нынче в Москве собирались лучшие, самые просвещенные умы империи. Именно здесь, в старой столице, я намеревался открыть первый настоящий университет. И пусть будущие петербуржцы на меня не ропщут — я и так собственными руками создал им город с нуля, но Петербургский университет распахнет двери только по моему возвращению в Северную Пальмиру. Сначала — Москва. Чисто географически.

Тревожило другое. Я, Император Всероссийский, до сих пор не знал, сможет ли приехать сюда моя супруга, на плечи которой легли обязанности министра просвещения. По этому поводу Блюментросту были даны жесточайшие инструкции: следить за ее здоровьем безотрывно. Я слишком хорошо помнил прошлую историю, помнил, как Катька таскалась за мной, будучи на сносях, прямо в военные походы, глотая пыль и пороховую гарь. Мне такие жертвы от Маши не нужны. Жизнь наследника важнее любых университетов.

Я думал об этом, тяжело и неотрывно глядя в глаза Феофану Прокоповичу. Выдерживал долгую, давящую паузу. Он слишком хорошо изучил меня за эти годы, чтобы не понять этот взгляд. Порой вовремя повисшая в воздухе, многозначительная и холодная тишина ломает чужую волю надежнее, чем площадной крик.

— Я прекрасно знаю, зачем ты пришел, — наконец, свинцово припечатал я. — И за твою строптивость и настойчивость, как бы головы не полетели, Феофан.

Москва.

29 августа 1726 года

Мы сидели друг напротив друга. Два государя, как это было на Руси некогда. Патриарх — он может и второй по значимости, но власти имел очень много, порой и над первым государем — царем, или ранее великим князем. Были личности, которые очень много сделали, причем спорного.

Никон… я бы хотел посмотреть в глаза тому, кто так рьяно начал Раскол, кто со своей упертостью уничтожил сотни тысяч людей. Да, и такие личности, как Аввакум внесли свою лепту в противостояние старообрядцев и никоновцев… Больше таких патриархов не будет.

Так что истерики нынешнего владыки только лишь ставят вопрос о том, как скоро будет новый патриарх.

— Чтобы ты Феофан не желал, но Гедеон будет ректором Московского университета. Таково мое слово! Не справится? Сменю. Но только если не справится. Сам, без твоей помощи, если плохим ректором будет, — сказал я.

Мой тон был абсолютно глухим. Я выстроил фразу так, чтобы ни единой мысли, ни робкой надежды на иное решение у патриарха даже не возникло.

Феофан еще несколько долгих мгновений буравил меня потемневшим взглядом, а затем медленно понурил голову. Но смолчать все-таки не смог:

— Пётр Алексеевич… Ты же сам всё понимаешь. Он же прилюдно говорил, что умнейший человек на земле — это Папа Римский! Как может православный человек изрекать подобное? Как можно считать католиков более близкими нам по духу, чем протестанты? Ты ведь и сам, государь, всегда больше жаловал протестантов, нежели этих еретиков…

Лицо патриарха исказилось от искреннего, неподдельного возмущения. Мне мучительно хотелось ответить ему прямо. Сказать, что я не за тех и не за других. Что мне плевать на теологические споры, когда на кону стоит судьба государства. Я — за Российскую Империю. И Гедеон Вешневский, один из врагов Феофана Прокоповича, является одним из умнейших и деятельнейших среди русских людей.

Но я промолчал. Незачем давать патриарху лишних зацепок и оправдываться. Если Феофан до сих пор не понял, ради какой высшей государственной цели я оставляю Гедеона Вишневского, бывшего префекта Славяно-греко-латинской академии, ректором первого Московского университета — значит, политик в нем уступает место священнику. А государству сейчас нужны не молитвы, а знания.

— Гедеон — человек деятельный. И в любой момент я могу его снять, — легко и непринужденно произнес я, всем своим видом демонстрируя, что выеденного яйца эта проблема не стоит. — Но он много помог супруге моей, многое на себя взял, включая и строительство корпусов университета, подбор профессоров не немцев, места общего жительства сам строил, по своим чертежам. Да и человек он умный. А что до его тяги к Папе Римскому, так нет её уже. Поговорил я с ним, и он передумал.

Как же заскрипели стиснутые зубы Феофана! А ведь Гедеон, архиепископ Смоленский и Вяземский, пожалуй, единственная сейчас фигура, способная хоть как-то противопоставить себя нынешнему патриарху.

Так что вполне понятно, для чего я его оставил. И не просто оставил, но еще и возвысил. Статус ректора по уже утвержденному мной университетскому уставу весьма высок и соответствует чину тайного, а то и действительного тайного советника.

Мне просто необходимо было выставить против Феофана кого-то равновесного. Пусть патриарх увлекается борьбой с конкурентом, а не думает замахиваться на большее и, не дай бог, пытаться противодействовать мне. Ну и в таком раскладе можно быть арбитром, а не целью нападок.

Нет, я был уверен, что на данный момент Феофан — исключительно мой человек. Он прекрасно чувствует, чем мне обязан, и поступает пока строго сообразно нашим договоренностям и общим стратегическим планам.

Но история учит многому. Тут главное — соблюсти меру и не скатиться в паранойю, высматривая в каждом встречном потенциального заговорщика и бунтаря. Однако такие тяжелые фигуры, как патриарх — на мой взгляд человека, немного смыслящего в шахматах, — должны быть обязательно прикрыты другими фигурами. Пусть даже пешками, размен которых никак не повлияет на исход партии в целом.

— Ты мне лучше вот что скажи: когда у старообрядцев будет избран представитель в Святейший Синод? — резко перевел я тему.

— Да избрали уже… Собираются к тебе на поклон идти, серебро собирают, чтоб задобрить. Жаловаться будут, государь. Не везде и не сразу на местах поняли, что отношение к ним изменилось. Уже после всех указов о примирении были сожжены старообрядческие слободы.

— А ты на что⁈ Почему не упредил⁈ — уже почти кричал я.

Но реакция патриарха, виновато вжавшего голову в плечи, мне понравилась. Своим авторитетом и властью я его по-прежнему легко продавливаю. А значит, он остается мне весьма полезен. Служит эдаким громоотводом.