А вот о нём безусловно будут много и часто говорить. Да мы и сами напишем в газетах, расписав любимое чудо, создавая из него образ передовой научной мысли. Пусть весь мир знает: Россия больше не спит. Россия пробудилась — и идёт вперёд.

От автора:

Проспав 5 веков, герой внезапно оказался посреди изменившегося мира. Вроде и знакомого, но уже такого нового, неизвестного, который придется познавать шаг за шагом. https://author.today/reader/441465

Москва

25 августа 1726 года

Корабль… без парусов, без весел, без бурлаков, волокущих его веревками… Он передвигался вверх по течению. А в этом времени, как мне кажется, течение Москвы-реки чуть сильнее, чем в оставленном мной будущем.

Но я не восхищался всерьез, так, для проформы, чтобы поддержать. Ведь так или иначе, но все смотрят именно на мою реакцию. Никто не будет веселиться и смеяться, если мне грустно.

Но я понимал, что это если не тупик, то по крайней мере направление, развивать которое особо рьяно не стоит. Ибо не пройдёт ещё и трёх-четырёх десятков лет — а особенно если постараться с паровой машиной, которая, как мне уже сообщали, создана и будет продемонстрирована во время открытия Петербургского университета, — так вот, улучшать подобные механизмы, совершенствовать их и делать из них двигатели станет куда важнее.

Если ускоримся, то прототип парохода можно будет увидеть уже через пять лет. Может, даже раньше. А якорно-канатный механизм… что ж, он послужит переходным этапом. Мостиком между веслом и паром. Недолгим.

А пока пусть иностранцы, которые сейчас пристально смотрят на всё это представление, запоминают. Пусть моргают, словно бы снимая все происходящее на фотоаппарат, закрепленных в их глазах, — хотя до фотографии ещё добрая сотня лет. Вот пусть сообщают всем своим послам, королям и императорам, что Россия создала некий корабль, который может передвигаться и без парусов, и без вёсел. А если надо — то и то, и другое может использовать.

Я видел лица дипломатов в толпе. Французский посол — надменный, со скептической усмешкой. Английский — внимательный, расчётливый, уже прикидывающий, как эту технологию можно украсть или купить. Прусский — напряжённый, словно увидел в этом корабле угрозу. Что ж, пусть видят. Пусть боятся. Хотя гнать бы их всех…

Англия гляди-ка прислала своего посла, словно бы между нами все хорошо, и не считай, что война. А что за эскадра английская стоит сейчас у Датских проливах и ведет небезуспешные переговоры с Данией? Зачем? Я их в Балтику не звал. Но закрыться Россия всегда успеет. Все равно ведь разговаривать с Европой нужно, даже если и война.

Корабль проходил перед нашими глазами, но не смотря на это, многие достали зрительные трубы. Я тоже решил…

— Макаров, бинокль мой! — потребовал я, ловя себя на мысли, что во мне взыграла гордыня.

Секретарь улыбнулся и тут же подал оптический прибор, которого нет в Европе. И пусть в нем линзы европейские. Кто об этом знает? Свои скоро научимся готовить, работаем над импортозамещением.

Тут же многие обратили внимание на мой прибор… в смысле, бинокль.

— Ах! — пронеслось в толпе.

Причина в том, что корабль явно тыркнулся днищем о мель. Но проскочил.

По сути, галера являлась универсальным кораблём, почти не имевшим шанса застрять. По крайней мере надолго. Либо парусом, либо вёслами, либо якорным механизмом — одним из трёх способов можно было выбраться из любой передряги.

Судно проплывало мимо. Я видел лица матросов на палубе — сосредоточенные, потные. Видел, как капитан отдаёт команды, махая рукой. Слышал скрип блоков, лязг цепей.

Ещё сто метров. Пятьдесят. Двадцать.

Галера плавно подошла к причалу. Якорь с грохотом упал на дно. Канаты натянулись. И толпа взорвалась рёвом восторга.

Я выдохнул. Получилось. На этот раз — получилось.

Но в глубине души я знал: это лишь маленькая победа в большой, бесконечной войне с отсталостью, невежеством и косностью. Войне, в которой я не имею права проиграть.

Потом был обед. Столы ломились от еды. Причем было много сладкого. Одно дело — мед. Пчеловодство в России развивается семимильными шагами. Это одна из «царских» программ, о которых я спрашиваю всегда, на любом совещании по экономике. Но ведь тут был сахар. Очень своеобразный, хочется заметить.

Сахарная свекла у нас не выведена. Стараются… я дал задание Академии Наук. Но это еще год-два, наверное. Тут я ничего не скажу точно. Но оказалось, что сахар можно добывать из рогоза и камыша. Их корни сладкие. Не такие, как у сахарного тростника, конечно, даже не сравнимо. Но все же… учитывая то, что сахар в Европу возят с Центральной Америки, стоит чуть ли не по весу серебра, выбирать особо не приходится.

Кормили колбасами, вяленным мясом, картофелем. Но то, что это картошка, не так чтобы многие знали, на самом деле. Овощ диковинный, незнакомый. Так что пюре уминали многие за обе щеки.

— Добрая репа! — удивлялись некоторые, кто не знал, что ест, но не желал выглядеть дурнем.

Ага… репа.

Пили… многие пили. Я — нет. Причем предлагались вина заморские, горелка малоросская. Своей нет? Местной? Ну и дальше, как надежно стемнело, был фейерверк. Небо над Москвой-рекой взорвалось огнями — красными, зелёными, золотыми. Толпа ахала и охала, задирая головы вверх. Дети визжали от восторга, женщины крестились — не то от страха, не то от благоговения.

Причём пару раз в воздух взлетели ракеты с замедлителями — они разрывались не сразу, а поднявшись высоко-высоко, почти до облаков, превращаясь там в россыпи ярких огней. Что-то похожее было выполнено и при помощи воздушных бомб, которые в воздухе разлетались на множество искр, словно расцветали невиданные цветы из пламени.

Ракеты… А ведь их пока что делают для увеселения. Но достаточно будет только заряд изменить, так и на боевое применение сойдут. До того, как европейцы, англичане, прознают возможную эффективность ракет в середине этого столетия, они у нас уже будут.

Я смотрел на это представление и думал: вот она, сила науки. Та же самая химия, те же самые законы физики — но применённые не для убийства, а для красоты. Хотя, если честно, порох есть порох. И то, что сегодня развлекает толпу, завтра может сровнять с землёй крепость.

Так что было красиво, познавательно и — если вдуматься — устрашающе. Пусть иностранные послы запоминают не только воздушные шары и самоходные галеры, но и эти огненные цветы в небе. Пусть знают: Россия умеет не только молиться, а Петр Великий не только пить водку и стричь бороды приучил народ.

Праздник затянулся далеко за полночь. Вино лилось рекой, столы ломились от яств. Ассамблея, как это водилось при Петре, превратилась в пьяный кутёж, где бояре и иностранцы, профессора и купцы перемешались в одну шумную, потную, хмельную массу.

Внутреннее пространство Кремля кишело небольшими компашками, основные гуляния проводились в хоромах, да и на Красной площади и по Тверской улице, даже на Варварке — везде праздник был. Многие и не знали, почему именно, думали, что победу празднуем. Ну да на завтра Московские известия выйдут, расставят все события по полочкам.

Я пил мало. Очень мало. Достаточно, чтобы не выделяться, но не настолько, чтобы потерять ясность ума. Слишком многое поставлено на кон. Слишком многое может пойти не так.

А наутро…

— Итак, господа, я вас всех поздравляю с тем, что мы сделали большой шаг на ниве Просвещения, — так звучала часть моей вступительной речи на совещании, которое произошло на следующий день после бурной и относительно продолжительной ассамблеи.

Я окинул взглядом зал. Лица у присутствующих были помятые, глаза красные, кто-то откровенно страдал от похмелья. Бестужев держался за лоб, словно боялся, что голова развалится на части. Голицын сидел бледный, как полотно, и периодически прикладывал к вискам платок, смоченный, судя по запаху, уксусом.