Но он явно и открыто выражал интересы своей матери и той старины, которая была вынуждена прятаться за царицу, патриарха, и которая с треском проиграла эту внутриполитическую борьбу. Но главная, зияющая проблема заключалась в том, что мой реципиент всегда вел себя по отношению к собственному сыну исключительно как к политическому инструменту. Не видел, что в дыму противостояния на сломе эпох, Алексей — только лишь человек, отнюдь не сильного характера.

И я его убил… Как мне казалось, ни одна мать на свете не способна простить подобного.

Я погрузился в тяжелые раздумья. Находясь в этом жестоком, пропахшем ладаном и порохом времени, я, человек из далекого будущего, хоть и не превратился в истово набожного фанатика, но начал осознавать пугающую вещь. Если представить, что всё мироздание вокруг — это гигантская операционная система (да простит мне Господь такое циничное богохульство, которым я называю повальную, всепоглощающую веру в Него), то я в ней — чужеродный код. Системная ошибка. Баг.

Но, кажется, со временем сам Великий Создатель начал что-то менять в моих внутренних настройках. Патчить эту реальность. Как иначе объяснить, что теперь я яростно, до хруста в суставах крещусь в полутьме церкви? Что я искренне, с отчаянной надеждой верю в силу произносимой молитвы и, по большей части, строго соблюдаю посты?

— Я останусь здесь, в Петербурге. И пока ты не родишь, отбывать никуда не намерен, — мой голос прозвучал свинцово-тяжело, не терпя возражений. — Я буду при родах.

Маша ахнула и в неподдельном ужасе всплеснула руками, словно я произнес страшную ересь.

— Да разве же такое возможно, Петя⁈ Чтобы муж видел это таинство? Эту кровь и боль — страшную расплату за грехопадение праматери Евы?

— Я буду присутствовать на твоих родах! — отрезал я, ставя ледяную точку.

А затем, чтобы сбить градус напряжения и уйти от неминуемой ссоры, резко, на одном дыхании сменил тему разговора:

— Ну, звезда моя, светоч моей грешной жизни… Поведай же мужу своему, чего тебе удалось добиться на твоем поприще. Ни от канцлера Остермана, ни от вице-канцлера Бестужева я так и не смог выбить вразумительных докладов о том, как на самом деле обстоят дела в нашем богоспасаемом Отечестве с народным просвещением.

Она посмотрела на меня — сначала с глубокой укоризной, затем в её взгляде мелькнула странная, будоражащая кровь гамма эмоций, и, наконец, губы тронула легкая, лукавая усмешка.

— Ты исподнее своё хотя бы натяни, государь, — с придыханием выдохнула она, отводя глаза, но то и дело бросая жадные взгляды на мои обнаженные телеса. — А то совсем уж греховные мысли посещают мою голову… и не только её. Нельзя нам нынче, врачи запретили. Но это же не означает, что мне не хочется до одури познать своего мужа.

Я искренне рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но Маша осталась абсолютно серьезна.

— И нисколько это не смешно! — с горечью бросила она. — Я своему духовнику на исповедь хожу каждое воскресенье, каюсь. И не помогает! Всё жду тебя, считаю ночи. А ещё терзаюсь мыслью: когда дитя родится, и я снова смогу возлечь с тобой как жена… Разве эта страсть не греховна?

— Нет, любовь моя, — я шагнул ближе, — это не греховно. Но ты уж потерпи. Видишь, какие муки терплю я…

— Терпит он… — фыркнула она, вспыхнув румянцем, вспомнив то, что произошло между нами всего несколько минут назад. — А нынче разве ж я не… это…

— Глядя на тебя, мне хочется ещё большего, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри снова разгорается тугое пламя. — Так что давай забудемся. Докладывай по делу, а то я прямо сейчас пошлю за лекарями, чтобы они под страхом плахи дали нам дозволение.

Маша порывисто обняла меня, впившись в губы страстным, отчаянным поцелуем. А потом резко отстранилась. Лицо её мгновенно сделалось серьезным. Она села в кресло, подобралась, инстинктивно выпрямив спину в строгой аристократической позе. Подумала секунду-другую, выдохнула и сменила положение, устроившись более вольготно, тяжело опираясь на высокую мягкую спинку.

— Многое я сделала… — её голос зазвучал иначе, по-государственному твердо. — И не только я. Но скажу честно: если бы я не была твоею женою, если бы за мной не стояла твоя тень, то ни одной женщине в империи не удалось бы сдвинуть с места и малого камня. Господь создал этот мир исключительно мужским.

Она начала свой рассказ, перечисляя цифры, города и факты. А я слушал и не переставал поражаться. Ни Остерман, ни Бестужев действительно не докладывали мне о колоссальных масштабах того, как реализуется программа российского просвещения. Впрочем, я сам не просил их следить за деяниями супруги. Я сознательно решил дать Марии Дмитриевне целый год на откуп — просто чтобы посмотреть, насколько мощно она сможет проявить свои организаторские способности.

Эта программа была единственной из масштабных, имперских, которая была мной только оговорена, но не подписана. Хотел дать волю Маше, дело, чтобы окончательно понять, что не только страсть и влечение у нас. Этого мало. Что у нас синергия, взаимопомощь, что мы еще и соратники.

И ей никто не смел мешать. Напротив, действовало мое непререкаемое правило: все вельможи обязаны были помогать ей беспрекословно, предоставляя любые силы и ресурсы. У неё было полное, неоспоримое право выбора специалистов. Но, возможно, самым главным было другое. Да, бюджет расходовался не бездумно, каждая копейка была на счету, но я был абсолютно уверен: никому в эти темные времена даже в горячечном бреду не пришло бы в голову оплачивать из государственной казны столь исполинские, потрясающие основы империи образовательные проекты.

Миллион рублей, выделенный из вечно дефицитного государственного бюджета на три года реализации образовательной программы, был суммой поистине колоссальной. Это было более чем достойное финансирование. В процентном соотношении к общим доходам империи это превышало даже те бюджеты, которые в моем просвещенном будущем государства выделяли на народное образование.

Окрестности Петербурга.

8 сентября 1726 года.

— Первые деньги… триста пятьдесят тысяч, которые мы получили, я уже полностью израсходовала, — с явной, почти детской гордостью произнесла Маша, горделиво расправив плечи.

Я стиснул зубы, чтобы сдержаться и не рассмеяться в голос от этого пугающе откровенного признания. Перед глазами живо встала картина: стоит передо мной в кабинете какой-нибудь седой, увешанный орденами сановник и вот с таким же восторженным, светлым выражением лица громогласно докладывает, что еще до окончания финансового года казенные деньги освоены в ноль.

Да этого чиновника в тот же час выволокли бы под белые руки! Я бы мгновенно обвинил его в чудовищной растрате, натравил псов из Тайной канцелярии и приказал начать жесточайшую служебную проверку, обоснованно предполагая, что здесь всё насквозь провоняло воровством.

Но с народным просвещением ситуация обстояла совершенно иначе. Если, конечно, не воровать. А я был абсолютно уверен: у кого-кого, а у Маши подобных мыслей не могло возникнуть в принципе. Возможно, она была единственным человеком во всей империи с кристально чистыми руками. Просто зачем? Был у нас разговор…

— Мне воровать нет смысла, — говорила Маша тогда и я был удивлен, насколько же мудро, но грустно она рассуждала. — Пока ты меня любишь, я и без этого богата. А разлюбишь, ну или ты уйдешь в мир иной, так найдутся те, кто заберет богатство. Так что… не нужно мне этого.

Так вот, если строить честно, то освоить даже сто тысяч рублей на зарождающуюся, еще не существующую систему образования представлялось задачей архисложной. Не те масштабы ведомства, материально-технической базы. Ну а залезать в только-только начавшуюся выстраиваться систему приходских школ мы пока не будем. Не финансируем, особо и не влияем, но требуем, чтобы было.

Можно было, конечно, пойти по легкому пути: бездумно расшвыряться деньгами, расплатившись с заезжими иностранными профессорами и академиками, увеличив их и без того немалые жалования раз в десять. Но мы не раз обсуждали это с Машей долгими вечерами, да она и сама от природы была достаточно умна и расчетлива, чтобы не допускать подобных бессмысленных растрат.