— Да я и не против… Но…

— Но кто мне, кроме тебя-то нужен? Люблю… буду любить… СПАСИБО!

И снова эта мокрота под глазами.

— И я… и я… — всхлипывая, ей-то не зазорно и пореветь, говорила Маша.

— Пойду я! — сказал я, отстраняясь. — Тебе спать нужно. Дите отдавай, не бойся. Эльза проследит. Да и Евдокия… не чую я в ней черноты.

— И нет той черноты, добрая она…

— Ну да… Пойду… Наследника после проведаю. Там уже весь Петербург ждет.

— А ты и с этого выгоду для державы поиметь хочешь.

Я только улыбнулся. Да… Так и есть. Но это не отменяет мою искреннюю любовь к близким. И к наследнику.

Нет-нет, я не собирался ни в коей мере менять систему наследования в Российской империи. Есть у меня внук, Пётр Алексеевич-младший, и он останется в первоочередном порядке. Его позиции были непоколебимы. Но теперь, во вторую очередь, престол может наследовать Михаил, мой новорождённый сын.

И нужно будет, возможно, даже до празднования рождения — а я сегодня устраиваю большую ассамблею, на то, что она будет проходить как в старые добрые Петровские, неприличные, по мнению многих, времена… Так вот, ещё до этого мероприятия я хотел уже изменить документ о престолонаследии и зачитать его в присутствии большинства русских вельмож и влиятельных лиц.

Это нужно сделать просто обязательно. Начальник тайной канцелярии Девиер уже сообщил мне, что европейские страны стали вести себя очень активно, намного больше, чем это было ещё даже полгода тому назад. Их шпионы и агенты плели интриги, стремясь посеять раздор и ослабить нашу державу.

Причём вербовать начинают с разными ухищрениями, порой ловя и на медовые ловушки, и как того Бестужева — предъявили ему его ребёнка… Что ж, конечно, проверили потом тщательным образом. Но это могло сработать. Они играли на слабостях, на чувствах, на самых низменных инстинктах, и порой на самых благородных.

Так что никаких недомолвок по поводу того, кто после меня будет наследовать российский престол, не должно быть и в помине. Пусть все слышат и видят тот документ, который будет в одном из экземпляров постоянно лежать в небольшом ларце рядом с моим троном. Ну а другие два экземпляра будут ещё и спрятаны на случай того, если кто-то захочет украсть и, мол, не было ничего там. Хотя ведь свидетелей так много, что уже невозможно будет каким-то образом интерпретировать систему престолонаследия по-своему.

Однозначно Пётр Алексеевич, внук, будет императором после меня. Но если, не дай Бог, случится что с ним, то тогда это будет уже и Михаил. Но я рассчитываю и откровенно молюсь в храме о том, чтобы никто больше не умирал в моём семействе.

Господу Богу, конечно же, виднее, но как мне кажется, Пётр Алексеевич Романов, то есть я, лишился в своей жизни и без того огромного множества близких и родных людей, и было у него слишком много потрясений, чтобы уже сейчас, на склоне своих лет, тех, которые мне Господь же и дал, даруя мне вторую жизнь, вокруг были все здоровы и счастливы, насколько это можно.

Я вышел из родильной комнаты, простился с Евдокией, которая уже явно готовилась к своим ритуалам очищения, и направился к выходу. Моё удивление было огромным, когда я выехал за ворота школы повитух, которую, к слову, я уже собирался преобразовывать в медицинский женский институт. Народу тут было не протолкнуться!

Площадь перед школой была запружена толпой, и я сразу узнал многих из своих Преображенцев, простолюдинов, ремесленников, солдат. Лица счастливые, шапки вверх бросают… А ведь на улице стоял промозглый, осенний дождь, и ещё немного, пара градусов минуса, — и это был бы уже и снег с дождём. Но люди не замечали ни холода, ни сырости, их сердца горели радостью за своего царя. И за нашего нового, маленького Михаила.

Но радость людей меня наполняет, хоть я и стараюсь себя урезонить, не дать волю чувствам и эмоциям накрыть меня с головой. Иначе за себя, как говорится, не ручаюсь.

— Виват, император! Храни Господь тебя, батюшка, и детей твоих! — кричали люди, и эти возгласы искренней любви и преданности тронули до глубины души.

От автора:

Спас наследника Грозного от смерти и сам попал под топор. Я ветврач в теле бывшего опричника. Читать тут: https://author.today/reader/559426/5296313

Петербург.

10 октября 1726 года.

Чувствовалась искренность людей. Большинство точно пришли за тем, чтобы разделить со мной радость рождения сына, а уже потом, чтобы получить денег, которые будут разбросаны в толпе, еду, питье, или просто показаться мне на глаза.

Да я и сам чувствовал, что в народе начинают меня любить. Страх, подозрения в ереси отходят, на смену пришел образ царя-трудяги. Да, и мой предшественник был таковым, но все же люди ведь больше всего ценят в моменте, а в последнее время Петр Алексеевич явно ведь резко снизил масштабы преобразований. А я их поднял на новую, ранее недосягаемую, высоту.

Я было сделал шаг в сторону толпы, порываясь подойти, поприветствовать их, разделить эту радость. Но начальник моей охраны строго встал на моём пути и посмотрел таким решительным взглядом, что если бы я прямо сейчас сказал ему: «Если не отойдёшь, то казню!» — он бы всё равно не отошёл. Он бы исполнил свой долг до конца, даже ценой собственной жизни, потому что таковы были правила, которые я сам установил.

Улыбнулся, вспоминая о том, как объяснял: «Охраняемая особа нередко строптива, гонорлива и всячески неприятна. Но вы должны выполнить свою работу во чтобы то ни стало, даже если нужно защитить охраняемого от самого же себя.»

Получается, что я учу, а сам… на эмоциях собираюсь нарушать правила.

Вот в этом, в том числе, и может заключаться то, что я могу потерять голову и натворить других дел. Если по регламенту я не могу подходить к толпе, если она не проверена, конечно, моей охраной, ну, или это толпа специально собрана для того, чтобы я к ней подошёл, а потом в газете написали, что государь общается, мол, прямо на улице… То нужно следовать всем алгоритмам безопасности, которые сам же в этот мир принёс. Отступать от них сейчас, поддавшись минутному порыву, значило бы поставить под удар всю систему.

— Кто отвечает за празднество? Пора начинать, — вопросительно-тире спросил я у канцлера Российской империи, Андрея Ивановича Остермана, который уже ждал меня у кареты.

— Всё будет сделано, согласовано с генерал-губернатором Минихом, ваше императорское величество, не извольте беспокоиться. Исполнители назначены, — сказал Остерман, его голос был ровен, как всегда, и не выражал ни малейшего смятения.

— Смотри мне, Андрейка…

Сказав это, я согнулся, чтобы иметь возможность зайти в карету. Для меня их делали чуть выше, а вот с дверцами не озаботились, они все такие же низкие, как и в обычных каретах. Ну да я еще всерьез не брался за каретное дело. Хотя… рессоры, утепление, шумоизоляция… Следующий шаг что? Мотор на двигателе внутреннего сгорания? Не рановато ли? Точно рано. Но посмотрим, что еще улучшить в каретах, чтобы начать их экспортировать задорого в Европу.

Со мной рядом ехали и канцлер, и доктор Блюментрост, и мой секретарь Махаров. Карета была широкая, вместительная, и сжаться друг к другу телами не приходилось.

— Ваше величество… — начал докладывать канцлер Остерман. — Коров заготовлено… свиней закуплено… вина и меда с пивом…

Вот приклеился ко мне, как банный лист, и не хочет никак отпускать. И всё ведь хитрый лис, какие-то вопросы находит, которые не терпят никакого отлагательства, и нужно решать вот прямо здесь и сейчас, и даже порой обсуждать их при переездах в карете. И не подпускает никого другого ко мне, если я только этого сам не пожелаю, чтобы хоть немного разнообразить общение.

Даже порой думалось, что он таким образом в последние дни пытался меня завалить работой, чтобы я меньше думал о том, как там моя Машенька и всё ли будет хорошо. Но нет, Мария Дмитриевна, слава Господу Богу, родила, а Остерман как был банным листом, прилипшим к моему заду, так и остаётся. Или скорее пиявка. А как там меня еще дед учил пиявок отваживать? Облегчиться на нее? Можно подумать, предложить Остерману, интересно, что скажет на заманчивое предложение.