Я продолжал внимательно рассматривать этого человека, который стоял передо мной, вытянувшись в струну с похвальной выдержкой. В его осанке сквозила истинная армейская дисциплина, хотя, справедливости ради, стоило бы назвать её скорее флотской выправкой — без тени обиды для морского офицера.

Мне всегда казалось, что выработать такую идеальную стать на палубах качающегося корабля куда сложнее, чем на плацу, да и вопрос о необходимости подобной строгой шагистики в море оставался открытым. К этому моменту я уже почти привык к удивительной особенности этого мира — к тому, что я регулярно встречаю людей-легенд.

Привык, что эти легенды зачастую сами того не осознают, что их имена уже имеют колоссальное значение для будущей истории Российской империи, что их деяния будут воспеваться потомками. Я, например, ещё в детстве зачитывался книгами про русских первооткрывателей, и имя Харитона Лаптева неоднократно мелькало на страницах популярных изданий. Я сам, в моих предыдущих жизнях, бывал на суровых, ледяных берегах моря, которое было названо в честь двух отважных братьев — Лаптевых. И теперь один из них, живой, стоял прямо передо мной, воплощением всех тех историй, которые я когда-то читал.

Но несмотря на все внутренние размышления, я — Император, и мне не подобает столь явно выражать подобные эмоции, тем более перед молодым человеком, которого я возношу по служебной лестнице с невиданной скоростью, словно он мне не просто верный подданный, но и близкий родственник. Этот достойный сын отечества, каким был Харитон Лаптев, заслуживал моего полного внимания, но и моего непреклонного авторитета.

— Господин капитан третьего ранга… — начал я, едва сдерживая улыбку от предвкушения его реакции.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я только лишь лейтенант, — неожиданно громко, с почти дерзкой прямотой, прервал меня Лаптев, его взгляд был по-прежнему тверд, хоть и выражал некоторое недоумение.

Я медленно поднялся со своего глубокого, мягкого кресла, позволяя ему ощутить всю мощь моего присутствия. Скользнул взглядом по наследнику российского престола, который сидел чуть в стороне, стараясь быть незаметным, но при этом неизменно присутствовал на почти каждой моей встрече, впитывая уроки государственного управления.

— Ты что, сукин сын, будешь мои слова подменять? — голос мой загудел, наполняя кабинет холодным металлом. — Если я сказал, что ты капитан третьего ранга, так оно и есть! Чин этот мы ввели во флоте совсем недавно, он равняется майорскому в армии. Ещё хоть слово скажешь против моей воли — разжалую в матросы, а все твои меха, всё золото, что у тебя есть, заберу в казну, и никаких выплат не дам! — грозно закончил я, не отводя взгляда от Лаптева, чье лицо теперь выражало неприкрытое изумление, смешанное с испугом.

Возможно, мой тон был бы и помягче, если бы мы беседовали наедине. Но именно сейчас было важно явить свою волю и решительность всем моим подданным, особенно тем, кто занимает высокие посты или присутствовал при разговоре.

Стоит мне только начать проявлять слабость, как это случилось с одним из героев, о котором я читал в прошлой жизни, и всё пойдет прахом. Ведь нет никакой гарантии, что этот герой, Лаптев, в данном варианте истории проявит свои лучшие качества сам по себе. Нередко ведь бывает так, что обстоятельства вынуждают человека героизировать, заставляя его меняться под давлением и раскрывать качества, о которых он и сам не подозревал. Моя задача — эти обстоятельства создавать.

— Ваше Императорское Величество, прошу простить! Там, за морями, совсем иная жизнь, и подчинение иноземцам… Вот и отвык я от правильности, — повинился Лаптев, его голос стал чуть тише, а выправка — ещё более безупречной, демонстрируя готовность принять любой приказ.

— Ну, что ж, давай рассказывай, — голос мой смягчился, но решительности не утратил. — Обо всех своих приключениях, без утайки. Как испанцы отнеслись к тому, что к ним в их владения зашёл русский корабль для торговли с русской колонией в Калифорнии? Какова была их реакция на наши притязания на эти земли, на наше присутствие?

Конечно, мне было бы интересно послушать и о том, каких невиданных зверей этот человек увидел на Галапагосских островах, и о нравах местных индейцев. Особенно меня занимали слухи о некоторых племенах, которые готовы приводить своих женщин, чтобы продавать их русским поселенцам за еду. Такое, конечно, порицается всеми и вся, это недопустимо в глазах цивилизованного общества, хотя я прекрасно понимал, что некоторые военные и поселенцы в русских колониях, увы, тайно пользуются такими возможностями, нарушая дисциплину и наши законы.

Всё это, безусловно, интригует, как и то, насколько впечатлен оказался Харитон, увидев, как обустроены североамериканские английские колонии. Мне было важно узнать, правда ли, что там очень много народу, что было непривычно и отличалось от практически любых других краёв Америки, куда добирались европейцы.

Однако сейчас мне было крайне важно узнать именно политическую составляющую его путешествия. Именно с приездом Харитона Лаптева, с получением официальных документов, подробных карт и рапортов о том, что было сделано Русской Американской экспедицией — какие форты основаны, какие земли уже разрабатываются под сельскохозяйственные угодья, чем можно поживиться в этих богатых ресурсами землях, как и из чего можно строить русские корабли в тех краях — всё это требовало немедленного изучения.

Я это обязательно сделаю в самое ближайшее время. Но уже сейчас мне необходимо было составить грамотный и неоспоримый запрос испанцам, англичанам и французам о том, чтобы они официально признали Русскую Америку. Причём, обозначив её границы четко: от Аляски на севере до самых южных окраин Калифорнии на юге, с границей по суше с Новой Испанией. Для этого мне нужна была максимально полная и точная информация.

— Весьма удивились они, когда мы появились, — начал Лаптев, заметно посвежевший от моего одобрительного тона. — Ну, и обрадовались, Ваше Императорское Величество. У них зерно, оказывается, гнило, а пороха вовсе не было. Почему — уже удивились мы, — тут он позволил себе небольшую паузу, словно вспоминая, — что каперы, пираты бывало дело, захаживали и с той стороны, с западного побережья Америк.

Я кивнул, обдумывая услышанное. Это было ценно.

— Протест или какие-либо угрозы они высказывали? — спросил я, слегка наклонившись вперед. — Грозились ли тем, что пошлют кого-нибудь в Испанию, или что вообще сожгут русские поселения в Калифорнии?

— Прошу простить… вяло. Только и сказали, что в наших теперь местах, в Новой Москве иезуиты ихние могут быть и все…

— Иезуиты… это не сами испанские власти. Так что обойдутся, — вслух размышлял я. — Кто где сидит, тот земли и имеет.

Я задумался. Мысли были тогда еще и Техас… Соединить восточное и западное побережья. И тем самым сильно улучшить логистику.

Я прекрасно понимал, что официальная линия Испании будет настаивать на том, что эти земли принадлежат испанцам. Они и вовсе заявят, что, пускай прямо сейчас они и не способны контролировать всё Западное побережье Северной Америки, но в будущем вполне рассчитывают на то, что это будут делать.

Безусловно, понимая немного международную повестку, я был уверен, что англичане, да и голландцы и французы вместе с ними, только лишь криво улыбнутся, понимая, что после проигрыша испанцев в войне за испанское наследство эта ранее величайшая империя теперь проходит период жесточайшего упадка. Не для всех это ещё было очевидно, но если знать историю, то, конечно, не возникало никаких вопросов в том, что на смену испанскому величию уже пришли голодные молодые волки — голландцы, и их уже начинают подбирать в свою очередь англичане.

Я уже дал распоряжение Бестужеву готовить международную конференцию в Петербурге. Это, конечно, не как в будущем, собраться можно и за неделю, если не быстрее. Самолетов нет. Но на следующее лето собрать всех интересантов можно и нужно. Карту начертим, определим, где чье, зафиксируем договорами. Там и про Индию поговорим. Западная ее часть — это сфера русских интересом.