Обильная еда, обычно притуплявшая тревожное чувство, лишь на непродолжительное время отгоняла гнетущую тяжесть, оставляя после себя лишь пресную пустоту и тяжесть в желудке. Даже знаменитые семь танцовщиц, способные своим искусством увлечь в вихрь наслаждения, были отстранены. Весь привычный мир удовольствий теперь казался фальшивым, бессмысленным.

Многие пытались снять тревожность с Великого падишаха. В том числе и новый визирь, чья карьера висела на волоске. А ведь он только недавно и стал вторым человеком в империи. Но в кризисные времена верховной власти часто нужны «козлы отпущения», чтобы указать, что «царь хороший, бояре — дрянь».

Визирь это понимал, был далеко не дурак. Но учтивости бы ему чуть больше, а то за обнадеживающими речами так и сквозит паника и плачевность общего состояния положения дел в империи. А у султана голова болела, когда он получал плохие новости.

— Ситуация плачевна, но не безнадежна, о мой повелитель", — с натянутой бодростью вещал великий визирь, стоя на почтительном расстоянии и стараясь не выдать собственного страха.

Он докладывал, что пока Очаков держится, русские просто не имеют никакой возможности развить наступление в сторону Дуная, их логистика растянута до предела, их фланги уязвимы. Голос его, поначалу уверенный, к концу фразы дрогнул, выдавая внутреннее напряжение.

— А те силы, что есть у зятя русского царя, у Бориса Саксонского, крайне недостаточны, чтобы угрожать разгромом остаткам нашей великой армии. Их снабжение на исходе, их боевой дух подорван лишениями и потерями, — продолжал он, пытаясь убедить скорее себя, чем султана, в благополучном исходе.

Каждое слово было тщательно подобрано, чтобы отсрочить неминуемый гнев. Но тут нужен врожденный талант, чтобы опутывать речами падишаха, но при этом еще кроме лести сказать часть правды.

Султан, будто не слыша его слов, стоял у распахнутой на лоджию двери, откуда открывался величественный, но сегодня равнодушный вид на Босфор. Стояла удушливая, почти невыносимая жара, воздух был плотен, как горячее сукно, и все двери были открыты, чтобы хоть мимолётный ветерок принёс лёгкую прохладу с воды. Вот только Султан был облачён в толстый, тяжёлый халат из парчи, расшитой золотом, который никак не соответствовал погоде.

Пот ручьями лился с его полного, но отнюдь не тучного тела Великого падишаха, заставляя парчу липнуть к коже. Когда он делал несколько шагов, его мокрые следы оставались за ним шлейфом на мраморном полу, быстро испаряясь.

Но переодеться во что-то более лёгкое он отказывался наотрез, словно бы этой самолично наложенной жертвой, этим мучительным испытанием плоти, он мог как-то искупить свои грехи, снискать милость Всевышнего. Будто Аллах, увидев его страдания, смилуется и ниспошлёт великой державе османов спокойствие, вернёт утерянное развитие, прежнее величие.

— Ты мне скажи, визирь, — голос султана, до этого приглушённый, внезапно прозвучал резко, словно удар кинжала о камень. Он резко развернулся в сторону Великого визиря, утверждённого всего лишь месяц назад. — А почему так произошло, что сразу два перевала, которые остаются важнейшими путями снабжения остатков наших войск и пополнения их, эти два перевала забрали какие-то разбойники, не пропуская при этом наши обозы, грабя их и присваивая себе? Ты вообще ничего не знаешь, визирь? Ты слеп и глух⁈

Сеид Абдулла Паша, срочно вызванный из Египта, где он успешно исполнял должность наместника Великого Султана, сглотнул. Каждое слово Ахмеда было ударом. Падишах был несправедлив к нему, новому визирю. Вряд ли хоть кто-то иной смог бы так быстро войти в обстановку полной катастрофы, не растеряться и не сломаться под грузом того, что уже казалось необратимым.

Да, при дворе Султана сложилась такая обстановка, что далеко не каждый вельможа, стремящийся к достойной карьере и власти, осмеливался бы прикоснуться к той власти, которая сейчас трещала по швам, рассыпаясь на глазах. Абдулла Паша был человеком смелым, и он не отказался от этого обречённого поста.

— Великий, мы уже ввели новые, разорительные налоги, — начал визирь, его голос был глух, лишён прежней бодрости. Он говорил о вещах, которые ему самому причиняли боль. — Мы даже перенаправляем жертвы на ремесленное производство, вербуя в солдаты сыновей мелких ремесленников, забирая их из мастерских и полей. Мы уже конфисковали имущество на миллионы курушей, с одной стороны разрушая благополучие ваших поданных и самой империи, с одной лишь надеждой, что в итоге мы одержим победу и соберём у русских хотя бы часть для восстановления. Но если этого не будет…

Визирь замолчал, не в силах произнести страшные слова до конца. Но Султан уловил повисший в воздухе приговор.

— Договаривай! — прорычал Ахмед, его глаза расширились от ужаса, он сделал шаг к визирю. — Не будет этого… не будет великодержавия потомков великого Османа? Той империи, которая строилась моими предками веками, наводила ужас на всех вокруг и правила тремя континентами⁈

Визирь промолчал, его опущенный взгляд был красноречивее любых слов. По сути, он уже сказал эти слова, пусть они и не прозвучали из его уст. Но главное, что Ахмед понимал всю сложность и безысходность положения. Ярость, что только что готова была вспыхнуть и вылиться в приказ нукерам отрубить голову его, по мнению Султана, некомпетентному визирю, внезапно схлынула. Ахмед осунулся, словно его внутренний стержень сломался. Он уже даже не стеснялся показывать, насколько он устал и насколько обречённым себя чувствует.

— Нам нужна передышка, — прошептал Султан, его голос был едва слышен. — Два или три года… всего лишь два или три года…

Он выглядел как человек, который вдруг осознал, что стоит на краю пропасти, а сил для борьбы у него больше нет. А ведь перед самой гибелью прежний визирь, Ибрагим-паша, мудрейший человек, писал султану, что нужны переговоры, пока не произошло катастрофы и поражения турок под Перекопом. Ахмед тогда назвал визиря трусом… Может потому и проиграли, что Ибрагим стал нервничать и спешить?

— Ваше Величество, — обратился новый великий визирь к султану, используя непривычный европейский оборот. Он знал, что в последнее время Ахмед III, пусть и не имел никаких реальных возможностей, но страстно жаждал продолжать политику европеизации Турции, даже если это проявлялось лишь в риторике. — Ваше Величество, французы дают нам деньги. Начинают прибывать войска из Сирии и Египта. Мы собрали почти семьдесят тысяч на границе в Австрией… это много. Никто не сравнится с нашей державой, и так просто её не сломить. Скоро мы соберем новую стотысячную армию. И деньги на это есть после того, как мы стали забирать у немусульман их имущество.

Султан, его лицо было красным от духоты и усталости, бросил на своего главного чиновника острый, усмехающийся взгляд.

— Ты говоришь мне всё это, значит, тебе и исполнять. А ещё, если бы хоть какой-то надежды на лучшее не сохранялось, то я скорее всего казнил бы тебя. — Ахмед откинул голову назад, прищурив глаза. — И самое большое, что ты можешь сделать и обязан — выиграть нам передышку, отсрочить войну на два или три года, чтобы мы подготовились настолько хорошо, чтобы потом вернуть всё и даже больше. Я тогда поставлю тебя наместником земель Великого Турана, куда будут входить и Крым, и ногайские степи, и башкирские земли, и Малороссия… Ты будешь кормиться с них, управлять так, чтобы серебра и золота хватило и твоим далёким потомкам на столетия.

Визирь поклонился до земли, его лицо оставалось бесстрастным, но в душе он испытывал горькую иронию. На самом деле, он не верил в то, что невозможное станет возможным, и что тот же русский Киев станет одним из городов Османской империи. Шанс, чтобы это произошло, был уже давно упущен, если вообще когда-либо существовал. Мечты султана были грандиозны, но оторваны от реальности.

Абдулла Паша, конечно, соглашался со всем, что говорил султан, но сам одновременно ставил для себя намного более приземлённые задачи. Он не хотел прорыва русских к Константинополю, который был бы обязательно сопряжён ещё и с тем, что восстанут все народы на Балканском полуострове, и тогда туркам придётся отходить на азиатскую часть своей державы. Это было бы концом всего, что он знал и во что верил.