— Тогда действуй.

— Я не…

Не понимала. Я не понимала ни-че-го! Для чего Хранитель принес ноутбук? Зачем включил его именно сейчас? Почему не моргая, смотрит на меня? А главное, отчего я чувствую невероятную тяжесть в груди? Болючую, разрывающую душу на мелкие лоскуты…

И почему мой Бог открыл главную страницу одной из ведущих площадок самиздата?..

— Лука… — шок яркими вспышками обжег радужку. Я заморгала заплывшими от слез глазами, непроизвольно задержала дыхание и спустя мгновение медленно выдохнула. — Ты не серьезно, да?

— Отчего же, — он хмыкнул и расправил плечи. — Я сама серьезность, — а затем подтолкнул ко мне ноутбук. Шепнул. — Действуй. Пришло твое время, помнишь?

Я помнила. Помнила каждый его взгляд, каждое слово и наставление, что он успел дать. Каждое теплое объятие и тонны уверенности, что плотными канатами шли от сильного мужского тела и напитывали меня.

Лука верил в меня. Подставлял свое плечо и учил рисковать. Я знала, он подталкивал меня все это время не просто так. Выводил на разговоры о важном и сокровенном не ради праздного любопытства. Он заставлял меня думать и действовать.

Перед глазами картинками промелькнула наша первая встреча с Вольским, странная договоренность, не обозначенная рамками и сроками, годы моей тяжелой работы у него, тысячи и тысячи знаков в новых книгах, которые так и остались лишь черновиками на этом самом ноутбуке и надежда…

Давид никогда не опубликует мои книги.

Эта мысль возникла в голове после нашего с ним разговора в кабинете. Но только сейчас она превратилась из призрачного образа в яркую картину реальности. Все это время я жила надеждами. Работала, крутилась, как белка в колесе, подпитываясь туманным счастливым будущим, которое так и осталось бы в мечтах, если бы не Хранитель.

И сейчас, глядя в его наполненные уверенностью глаза, я понимала, что Лука любит меня. Чистой, ничего не требующей взамен любовью, как мать любит своего ребенка и желает ему лишь добра.

Всхлипнув, я смахнула со щек слезы, села ближе к столу и вошла в свой профиль. Да, как и говорила Луке, я не была фаталисткой и не сидела сложа руки, ожидая, когда на голову упадет счастье. Год назад создала профили на нескольких площадках самиздата, но так и не решилась опубликовать в сети свои книги.

Но сейчас все было по-другому. Я стала другой.

*

Мы вернулись домой поздней ночью, когда звезды захватили небосвод, а полная луна обосновалась на нем полноправной хозяйкой. Еще долго сидели на кухне, разговаривали, Лука пил уже полюбившийся кофе.

Спустя час, заметив слипающиеся от усталости глаза, Хранитель отправил меня спать. Пожелал спокойной ночи, поцеловал в макушку, обнял чуть дольше, чем требуют приличия, и шепнул на ухо: «Помни про обещание, львенок».

А утром я проснулась в пустой квартире.

Лука исчез, оставив после себя лишь чашку от кофе на кухонном столе, а рядом стеклянную фигурку белочки.

«… и он ушел…»

Я снова на него злилась.

За то, что появился внезапно. За то, что за несколько дней перевернул мою жизнь с ног на голову. За то, что ушел, не попрощавшись…

Вчера я что-то чувствовала. В мужских объятиях, долгих взглядах, в нежных улыбках, адресованных только мне, было нечто особенное, непривычное. Лука много говорил, словно хотел напоследок научить меня всему, что знал, донести свою мудрость и напитать уверенностью. Еще больше он слушал и пристально рассматривал меня, пытаясь запомнить каждую черточку.

Он знал, что уйдет, а я это чувствовала.

Рассерженная, несколько раз обошла комнаты, заглянула, кажется, в каждый уголок в глубине души надеясь, что пустая квартира — всего лишь шутка. Что мой Хранитель вот-вот откроет дверь и, улыбнувшись, скажет, что-то забавное. Или оттолкнется от кухонной столешницы, держа в руках две чашки кофе, и позовет завтракать.

Но вместо теплого, проникающего в душу и одновременно заставляющего краснеть взгляда меня ждала лишь крохотная фигурка белки. «А вот и белочка пришла» — это были мои первые слова ему. На что Бог ответил: «Я не белочка», но после себя в напоминание оставил именно ее.

Я усмехнулась, улыбка коснулась губ, и теплая волна облегчения схлынула на плечи. Мне вдруг стало необычайно легко. Я почувствовала себя счастливой и свободной. Лука многому меня научил и, раскрыв глаза на этот мир, я не хотела оставаться должной. Поэтому собралась, быстро позавтракала, спрятала в сумке крохотную фигурку-оберег и вышла из дома.

*

— Что это?

Вольский сдвинул на нос очки и посмотрел на меня широко раскрытыми от удивления глазами. Я отвела взгляд от стен его кабинета, который успела полюбить, и тихо вздохнула. Поднимаясь в лифте на этаж издательства, знала, что будет сложно.

— Заявление, Давид. Я увольняюсь.

— Ты не можешь! — эмоции сверхскоростной волной накрыли его тело. Я же была удивительно спокойна.

— Почему? — склонила голову и спросила немного уставшим голосом.

— Да не знаю я: «Почему?». Потому что! — он отбросил заявление на стол и потер виски. — Почему? — вопрос был тем же, но совсем другим.

— Я устала и, кажется, иду не той дорогой, что мне предначертана.

Среди стен кабинета закружил негромкий мужской смех.

— Ты изменилась, Нала, — он покачал головой, и впервые мое имя прозвучало в его губах по-настоящему тепло.

— Это плохо?

— Нет, — еще одно покачивание. Вольский откинулся на спинку стула и шумно выдохнул. — Все из-за книг, так ведь?

— Еще месяц назад я бы сказала, что да, они самое важное для меня. Но сейчас... Нет, Давид, дело не в них.

Мы замолчали, ненадолго погрузившись в мысли. Я провела пальцами по корешкам редких изданий книг на большой полке, которая занимала всю стену. Прошла чуть дальше, к особым проектам издательства. Чувствовала, что все это время за мной неотрывно наблюдала пара глаз.

— Если дам слово, что опубликую тебя. Останешься? — вскинула голову, и наши глаза столкнулись. В мужских плясала надежда и грусть разочарования. Что Вольский прочитал в моих, не знаю, но спустя долгую минуту он грустно улыбнулся.

— Мы ведь оба понимаем, что этого не будет. Но по старой дружбе ответь: «Почему? Там все настолько плохо?».

— Ты была моей львицей, Нала. И только моей. А если бы мир увидел твои книги, они забрали бы тебя, — Давид поднялся и шагнул ко мне. Остановился в полуметре и прислонился плечом к полке. Сейчас я, как никогда раньше, чувствовала нашу с ним близость. За годы вместе мы стали почти родными, каким бы засранцем он не был.

— А если серьезно?

— Кто говорил, что я шучу? — он приподнял одну бровь и хмыкнул. Зажал пальцами переносицу и резко опустил руку. — Ты талантливая, помни об этом. Выделю напоследок редактора, поработаете вместе, пусть подскажет, куда двигаться, что исправить…

— Спасибо, — в груди вдруг защемило, пришлось прокашляться.

Вольский махнул рукой и снова вернулся к столу.

— Мелочи. Смысла удерживать нет, помощница из тебя так себе. Ричи до сих пор, кстати, без психолога. Так что, плыви дальше, рыбка моя.

Секунда и привычный Давид Вольский вернулся. Надел на себя маску, сложенную из эгоизма с вкраплениями сарказма и язвительности. Размашистым почерком подписал заявление, надел очки и сконцентрировался на бумагах.

Я уже открыла дверь, когда услышала за спиной тихое:

— Я читал, — когда обернулась, Давид сидел боком и смотрел в окно. Говорил туда же. — Еще когда ты первый раз прислала мне текст, я читал. Ты была такой воинственной, упрямой. Думал, будет забавно, но… — он посмотрел на меня. — В следующем году издательство «В.В.Паблишер» будет бороться за право представлять молодого талантливого автора. Уверен в этом, и удачи тебе, Нала.

Я пробыла в издательстве до позднего вечера.

Нужно было сразу же собрать вещи и уйти, но после стольких лет все же позволила себе эту маленькую слабость. Погулять по жужжащим, словно рой, этажам, попрощаться с коллегами, выпить с ними чашку кофе, затем еще одну. Люди после первого шока от новости о моем увольнении огорчались, а затем желали столько всего хорошего, что в моменте я даже терялась. Было очень приятно, и, закрывая массивную входную дверь «В.В.Паблишер», я была счастлива.