— Обычный разговор двух джентльменов. Экономика и политика — в курительной комнате обсуждают именно это, сэр.

— Экономика? Они случайно не говорили о биржевых операциях?

— Да, сэр. Нечто подобное они и обсуждали.

— Интересно… крайне интересно. А вы можете вспомнить об этом «доверенном лице» еще какие-нибудь детали? Любые.

— Боюсь нет, сэр. Все, что я смог вспомнить, я описал в своих показаниях. Но! Я вспомнил машину, на которой он передвигался. Она была вызывающе дорогой и вызывающе красной.

— Это ценное наблюдение, — встав, Инспектор собрал бумаги и, аккуратно сложив, убрал их во внутренний карман пиджака. — Спасибо за предоставленную информацию.

— Не за что, сэр. Делаю все, от меня зависящее, дабы данная ситуация разрешилась как можно скорее. Я ведь правильно понимаю, что пока мне не стоит покидать страну?

— Пока не стоит. Следствию могут понадобится ваши услуги.

— Не будете ли вы так любезны сообщить мне, когда запрет на выезд будет снят, сэр?

— Разумеется. Я поставлю вас в известность сразу же, как только мы во всем разберемся.

— Спасибо, сэр. До свидания.

Выйдя из квартиры, Вукович спустился вниз и, оказавшись на улице, тяжело выдохнул пробормотав под нос: «Это нравится мне всё меньше».

…

В особняке Кромантенов царил траур. Все окна были плотно занавешены, слуги скользили молча, пряча глаза. Когда горничная распахнула перед Инспектором дверь в кабинет, в нос ударил сильный запах перегара. Как табачного, так и алкогольного. Граф Кромантен полусидел-полулежал в кресле, неопрятный и небритый, завернувшись в халат и в полумраке казался каким-то живым трупом, настолько осунулось его лицо. Увидев вошедшего Вуковича, он задрал губу, словно скалящийся волк.

— Я должен был понять, кого пришлет этот хорек… Не упустит случая надо мной поиздеваться даже в такое время…

— Инспектор Серго Вукович. Вы, я так понимаю, месье Кромантен? Спасибо, что согласились меня принять.

— Я не соглашался, — голос графа звучал хрипло из-за выкуренного и выпитого. — Вы тут только потому, что у Ла Фебля не хватило такта оставить меня наедине с моим горем.

— Соболезную вашей утрате…

— Мне плевать…

— Простите?

— От ваших соболезнований ничего не изменится. Мой мальчик мертв. И все, что я могу для него сделать — найти тех, кто в этом виновен и заставить их страдать.

— Кого вы имеете в виду?

— Не прикидывайтесь, что не знаете.

— Вы вините в этом Барона Дэ Эгюра и его семью?

— Семью? Я был о вас лучшего мнения.

— Тогда кого?

— Вы пришли сюда спросить, не я ли снес лицо ему там? Возле собора? — подавшись вперед, граф уставился на Вуковича, не мигая, словно змея, — Нет. Не я. Но собираюсь. Ему, его шлюхе и его ручной шавке.

— Как это понимать?

— Он жив… Это все подстроено, чтобы он мог сбежать. Но меня он не проведет.

— Вы думаете, что Дэ Эгюр жив? Почему?

— Потому, что он вор и подлец! А еще потому, что он знает, что я приду за ним.

— Пока не вижу связи.

— Благородный человек принимает вызов. А вор и подлец — бежит! Лицо отстрелено не просто так. Он не хотел, чтобы все поняли, что это не он!

— У нас есть результаты дактилоскопии.

— Это еще что?

— Отпечатки пальцев.

— Он их подделал!

— Как?

— Выясните! Вы полицейский, не я.

— Ладно… Вы говорили, что, кроме Барона, вините в смерти сына еще двоих. Татьяну Дэ Эгюр, как я понял, а кто третий?

— Вы даже это не смогли выяснить… У него был подручный для грязных дел. Какой-то фессалиец или что-то вроде того. Постоянно менял имена и документы. Это он все подстроил. И аварию, и этот спектакль с убийством.

— Допустим. А при чем тут Баронесса?

— Она завела их в ловушку.

— Вашего сына и его друзей? Как?

— В ту ночь они поехали за ней.

— С чего вы взяли?

— Мои люди делают работу лучше вас, Инспектор. Они уже все выяснили… да и выяснять было нечего. Дэ Эгюр и его шлюха ушли из ресторана порознь. Та пошла пешком… Мальчики решили догнать её.

— С какой целью?

— Сделать то, что положено делать со шлюхами.

— Вы так спокойно об этом говорите…

— А что меня должно волновать?

— Что ваш сын с друзьями намеревался изнасиловать женщину?

— Знаете, в чем проблема нашего времени, Инспектор? Все забыли свое место. Благородные люди забыли, что они должны править, чернь забыла, что должна повиноваться. Все смешалось, и теперь сын нувориша, купившего титул, считает себя таким же дворянином, как и те, кто получил его еще до Войн Веры, Ла Фебль считает, что меня можно допрашивать как какого-то простолюдина, а вы искренне не понимаете, почему мне не плевать, что мой сын помнет какую-то потаскуху.

— Я правильно понял, что вы считаете, будто злоумышленники, зная, что ваш сын и его друзья поведут себя подобным образом, использовали это как приманку? То есть, они неоднократно так делали?

— Как?

— Вели себя как банда насильников?

— Вон, — лицо графа превратилось в каменную маску. — Пошли вон!

— Нет. У меня остались вопросы и вы на них ответите.

— Вы делаете большую ошибку.

— Нет. Это вы делаете большую ошибку. Я — офицер полиции при исполнении. И вы будете мне подчиняться, нравится вам это, или нет…

— Вы — чернь, которой надо указать её место!

— Попробуйте…

…

Вернувшись в участок, Вукович немедленно заперся в кабинете. Когда обеспокоенный таким затворничеством Комиссар заглянул к нему, то увидел сдвинутую мебель и ковер из бумаг, которым Вукович имел обыкновение иллюстрировать те тропки, которыми шла его мысль.

— Серго? Все в порядке? Как прошла беседа с Графом?

— Отлично… Я дал ему в морду.

— Вы что?.. Зачем!!?

— Небольшие разногласия по поводу сословных привилегий. Это не важно…

— Вы ударили в лицо графа Кромантена!

— А еще надел на него наручники. Он пытался на меня напасть.

— Почему?!!

— Я назвал его покойного сына и его друзей бандой насильников.

—?!!

— Люблю быть точным в формулировках. Не отвлекайтесь. То, что граф сказал… Его версия… странная, но объясняет другие странности.

— Что? Что объясняет?

— Кромантен винит Дэ Эгюра в смерти своего сына, но считает, что тот подстроил свою смерть, дабы скрыться.

— О! Но Барона же опознали? Дактилоскопия…

— Верно… Однако как быть со странным выбором позиции и уничтоженным лицом?

— Ну? Вы же сами предположили, что в этом был некий символизм?

— А что, если нет? Что, если это был холодный расчет? Что, если кто-то действительно смог нас обмануть и выставить барона мертвым?

— Зачем?

— Граф Кромантен тяжело переживает смерть сына, винит в этом Дэ Эгюра и собирается отомстить. А, кроме того, Дэ Эгюр был казначеем Синдиката и на данном посту у него тоже имелись проблемы, по сравнению с которыми скандал в прессе — пустяк.

— Дэ Эгюр был казначеем Синдиката? Кто вам об этом сказал?

— Мой информатор. Показания в суде он не даст, так что это пока только теория, но теория многообещающая. Особенно учитывая слова Пфайфа.

— Кстати, что насчет него?

— Вежливый и до тошноты предупредительный человек, который не сделал ничего дурного и знает это.

— Его выгнали за воровство.

— Он говорит, что пошел на это, чтобы защитить честь Баронессы, и я ему верю.

— Честь Баронессы?

— Да. Дэ Эгюр не только принудил её к связи, но и, по всей видимости, делал с ней фото непристойного свойства, которые Пфайф, не вынеся подобного непотребства, выкрал и уничтожил. За что и был изгнан со службы. И это любопытно.

— Думаете, у него с Баронессой что-то было?

— Не знаю. Скорее всего, нет. Пфайф слишком старомоден для подобного. Но помните, что я говорил о ней?