— Ты о чем опять задумался?

— О приметах. Ты вот что с утра видел?

— Наримана… В штанах…

— Ох… — Маммалу аж передернуло, — Это плохая примета…

И он был прав. Одежда была вернейшим индикатором настроения Наримана. Обычно он носил длинный бурнус, в котором было удобно лежать на топчане попивая кофе. Когда же Нариман облачался в штаны и рубашку, это значило, что его обуревает жажда деятельности.

В этот момент на глаза было лучше не попадаться, так как тебя обязательно заставят что-то делать — мести, перетряхивать запасы или мыть посуду. И с тех пор как Нариман перебрался на борт «Марибэль», подобные приступы случались с ним все чаще. Видимо, судно заставляло его вспомнить, что когда-то он был морским офицером, засыпавшим и просыпавшимся под гудение механизмов, плеск волн и гул ветра в снастях и скрежет стального набора в недрах корпуса.

И эти воспоминания будили в Наримане жажду деятельности. Началось все с внешности. Он тщательно расчесал и подстриг бороду, после чего долго и вдумчиво крутил усы, пока те не стали завиваться вверх аккуратными колечками. Потом принес с берега ящик, в котором лежали его скромные пожитки и извлек оттуда китель. При виде него, висящего на плечиках в каюте, Маммалу с Точилкой пробил холодный пот. Если штаны с рубашкой сулят столько работы, то что будет, если Нариман облачится в китель, страшно подумать! До этого, правда, пока не доходило, но все равно стоило, на всякий случай, свалить на рыбалку, а то мало-ли?

Вскочив, они оба начали пробираться вдоль надстройки к сходням. Надо во чтобы-то ни стало добраться до лодки, а там уже можно делать вид, что не слышат грозных окриков. Все равно, к тому времени, как они вернутся, Нариман уже остынет. Но план провалился. Точнее разбился о стоящую у сходен Чуму, которая, с недавнего времени, вызывала у них смешанные чувства.

По большей части, конечно, возбуждение. Юное тело, прикрытое полупрозрачной тканью, вызывало мгновенный переток крови сверху вниз. Нариман предупреждал не лезть к ней, да и её приятель, увешанный оружием и разглядывающий тебя холодным спокойным акульим взглядом тоже выглядел недобро. Но главная проблема была именно в Чуме. Один раз, как обычно отлынивая от работы, они забрались в кусты возле пляжа и собирались, было, завалиться дрыхнуть, как вдруг увидели Чуму, бредущую вдоль кромки воды. Решив, что та собралась купаться и предвкушая волнующее зрелище, Маммала с Точилкой принялись внимательно наблюдать за ней. Однако Чума, вместо этого, достала крысу. В Островах крысы, оставшись без людей, быстро сходят с ума и умирают, но на «Марибэль», которую покинули относительно недавно, еще оставалась небольшая популяция. Которая быстро сходила на нет, и, теперь, было понятно почему.

Думая, что её тут никто не видит, Чума разорвала крысу, выпила из тушки кровь и принялась жадно пожирать сырое мясо. Потом выкинула ошметки в море, тщательно умылась и пошла обратно. Маммала и Точилка же остались сидеть с выкаченными от ужаса глазами. В Островах встречалось всякое. И даже людоедство не было чем-то из ряда вон выходящим, так что сложно было сказать, почему поедание крысы их так шокировало. Наверно, все дело было в том наслаждении, с которым это было проделано.

Так что теперь вожделение было обильно перемешано со страхом. Федор, раздеваясь, частенько щеголял укусами по всему телу. И если она умудряется так кусать парня, чья кожа и мышцы по твердости похожи на черное дерево, то из них она точно одним махом ломоть выдерет. Поэтому, увидев Чуму, они оба, не сговариваясь, застыли. Та же, заметив их, развернулась, перегораживая путь к бегству.

— Стаять! Куда пашли?

— Мы это… Рыбачить!

— Ни нада! Вечиром рыбачить пайдете. Сийчас Нариман вилел вам работать.

— Не. Он вот только что сказал идти — рыбу ловить.

— Я такого не говорил… — сглотнув, Маммала и Точилка обернулись к подошедшему сзади Нариману, — Видит Небо, я еще в здравом уме и, пока, помню, что кому говорил, а что нет.

— Да мы это, дядя Нариман… Просто мы все сделали!

— Все сделали? — Нариман обвел рукой палубу, — Разве это судно похоже на то, на котором «все сделано»?

— В смысле: «Все что вы говорили».

— Я вам велел идти и красить.

— Да мы красили, дядя Нариман!

— Разве это судно похоже на то, где все покрашено?

— Дядя Нариман! Ну мы пока в одном месте красим, в другом оно уже заржавело!

— Значит надо красить быстрее! Дех, дех!!! Пошли!

Понурив головы, Маммала с Точилкой потопали за краской и кистями. Нариман, убедившись что те не залезли куда-то спать, а взялись за дело, удовлетворенно кивнул и повернулся к Чуме.

— Благодарю вас, ханом. Попробуют сбежать — гоните их обратно.

— Харашо! Йа тут пастаю. На вахти!

— «Вахта»… — Нариман с наслаждением втянул носом воздух, — Видит Небо, Острова меня почти поглотили. Я уже почти сам стал островитянином. Но это все будит во мне воспоминания о молодости…

— Вы на флоти служыли… Федар разказывал…

— Да. В береговой охране.

— Здорава. Вы, навернае, много панимаете в караблях?

— Видит Небо — меньше чем хотел бы, но достаточно, чтобы достойно исполнять свои обязанности.

— Вы этаму учились?

— Да, ханом… Долго.

— Эх… — Чума тяжело вздохнула, — Всиму нада учится…

— Я считаю, что это прекрасно, ханом.

— Пачиму?

— Представь, что ты сразу бы знала все? Это скучно. Никаких тайн, никаких загадок. Всё вокруг сплошь понятно, рутинно и буднично. Да Небо свидетель — я так тут и жил. Шторма, судоходный сезон, опять Шторма. Все вокруг исхожено, вокруг, почти все время одни и те же лица. И от этого тобой начинает овладевать апатия. Перестаешь что-то хотеть.

— А пачиму вы сюда атправились, есливам тут скучна?

— Потому, что так было надо, ханом. Скука предпочтительнее тех грез, в которых я тонул.

— Вы танули?

— Метафорически. Но итог мог быть не менее печален. Я благодарен Небу, что оно послало мне агха-йе Каната. Он поверил в меня, он дал мне место, где я мог подумать, он дал мне людей, за которых я отвечаю. И это помогло мне очистить разум и не пойти ко дну.

— Сложна… Я ни паняла…

— Возможно, это и хорошо, ханом… — Нариман грустно улыбнулся, — Такие вещи тяжело понять не окунувшись в них.

— Йа ни паэтаму ни паняла. Вы гаварите очинь сложна. Как ф книгах. Миня учили читать, толька я плоха читайу, патамушта фсе очинь длинна и сложна. Йа толька адну книгу смагла прачитать да канца. Пра диривянного мальчега, каторый был тупой.

— Ты прочла минимум на одну книгу больше, чем эти двое, — Нариман указал в сторону орудовавших кистями Точилки и Маммалы, — Они даже так читать не умеют. И не хотят…

— Миня Лисса научила. Ана фсех читать заставила.

— Кто эта достойная? Я не помню её в вашей команде.

— Патамушта ана дома асталась. Ана на каком-та остраве жывет. Мы иё падвазили. Ана очинь умная, но фсе время сердитая.

— Почему?

— Гаварю жы — очинь умная. Паэтаму фсе вакруг тупыи и иё раздражают.

— Понимаю… — Нариман не смог сдержать улыбку, — Да, умным людям часто тяжело в этих местах… Значит она учила всех читать?

— Толька миня и Федара. Астальныи умели. Но ана гаварила, што ани фсе равно тожы тупыи и мала читают.

— Как у нас говорят: «Бедняку никогда не будет достаточно хлеба, богачу — золота, а мудрецу — знаний».

— Навернае… — согласно кивнула Чума, и покрутила головой, — Йа забыла, што думала…

— Ничего, ханом, ты, наверняка устала после бессонной ночи. Не удивительно, что мысли путаются.

— Не! Йа уже привыкла — мне нармальна. Ани у мну фсегда так путаются.

— Ладно. Тогда тебе будет нетрудно последить тут, чтобы они никуда не сбежали? Я хочу проверить, как идут дела у двух других. А то у меня в каюте лампочки «бах»! Просил посмотреть. Уж больно мне свет в жилище нравится!