Индейцы в этой книге не просто получают слово: повествователь не скрывает того, что они имеют право противиться европейской колонизации:
Смерив меня презрительным взглядом, он с упреком обратился к Клеки-Петре:
— Ты говоришь нам красивые слова, но они лживы. Вот мы увидели бледнолицего с отважным сердцем, искреннего и честного, а спросив, что он здесь делает, выяснили: за деньги ворует нашу землю. Бледнолицые могут выглядеть хорошими или плохими, но внутри они все одинаковы.
Должен признаться, что в тот момент я ничего не сумел сказать в свое оправдание. В душе я испытывал стыд, так как вождь был прав.
Мог ли я гордиться участием в этом предприятии, ведь я католик, которого с детства учили: «Не возжелай дома ближнего своего»? Мне было стыдно, за мою расу и за самого себя перед этим дикарем, преисполненным благородства[66].
Стыдиться за самого себя и за свою расу — у Клеки-Петры это чувство достигает такой силы, что он принимает решение окончательно расстаться с белыми: трудно представить себе более жестокое противоречие между предписаниями христианской религии и реальными приемами, которыми белые так часто пользовались.
Если резюмировать образ Дикого Запада, который возникает из серии книг, посвященных Виннету, можно сказать, что индейцы в них показываются не людьми второго сорта по сравнению с белыми, они, наоборот, щепетильнее относятся к понятию чести, они менее испорченны, а вот белые отобрали у них принадлежащие им земли, незаконно присвоили их, при этом уничтожая индейцев — по масштабам это убийство может быть приравнено к геноциду.
Нельзя сказать, что такие представления о том, как создавалась современная Северная Америка, были распространены в Европе в конце XIX века, и уж особенно — в первой половине XX века[67].
Итак, получается, что представление о том, что индейцы сражались за земли, которые у них украли, отстаивалось в XIX веке немецким писателем, который ни разу не был в Америке, подобно тому как Филеас Фогг защищал женщину, которой грозила смерть, ничего при этом не зная об Индии.
Вместо путешествий Карл Май мог, конечно, вдохновляться романами Фенимора Купера, и прежде всего «Последним из могикан», где индейцы показаны в выгодном свете и воспринимаются как люди, не уступающие белым. Но все же Купер нигде не выдвигает идеи о том, что индейцы — жертвы колонизации, а борьба, которую они ведут, вполне оправданна.
Мировоззрение Мая тем более необычно, что он не ограничивается описанием реальности, которую осуждает: он показывает пути для возможного улучшения ситуации. Разящая Рука, «официальный представитель» автора, не только критикует отношение белых к индейцам, он также пытается изменить расклад сил в пользу жертв этой экспроприации.
Конечно, не стоит идеализировать то видение конфликта между европейцами и индейцами, которое создал Карл Май. Хотя писатель и выражает уважение к индейцам и обличает несправедливость, которой они подверглись, но все же у читателя может возникнуть ощущение, что европейская культура ему представляется высшей, и не стоит забывать, что в последнем томе трилогии о Виннету индеец умирает после обращения в христианство. Тем не менее вымышленная страна, которую придумал Май, служит и его личной, и коллективной лабораторией, чтобы с новой точки зрения оценить отношения между народами, которые оспаривают друг у друга территорию Северной Америки.
* * *
Получается, что наблюдение на расстоянии, в отличие от «включенного наблюдения», яростным противником которого был Карл Май, позволяет не только выдумывать миры или подставлять на место существующих краев воображаемые, но и изменять их при помощи литературы, делая более справедливыми.
Сделать мир более справедливым — это не значит менять его в духе христианства или марксизма, борясь против экономического и социального неравенства или добиваясь наказания преступников. Писатель тоже может надеяться переделать мир, но совсем на другом уровне (хотя те два значения, в которых мы туг используем слово «переделать», нельзя назвать несовместимыми).
Ведь на самом деле писатель должен больше заботиться вовсе не о справедливости, а о точности слова. А точное описание не упрощает реальность, как это часто пытаются делать радикальные идеологии, стремящиеся к переделке мира, — наоборот, в это описание могут добавиться дополнительные уровни сложности, хотя в результате мир и можно будет прочесть и понять.
Заметим, между прочим, что Виннету не пытается предлагать решения для проблем, у которых решения нет. Между законным требованием апачей оставить в покое принадлежащие им земли и обязательствами, которые Разящая Рука взял на себя перед железнодорожной компанией, нет компромиссного решения, и то, что предлагает вождь апачей, стремясь дружеским жестом примирить Разящую Руку с его работодателями, в качестве компромисса не подходит:
— Чтобы я успел все сделать до конца? — спросил я, пораженный его великодушием.
— Да.
— Ты хочешь сказать, что был бы готов согласиться, чтобы мы украли вашу землю?
— Не украли, а закончили ее измерять. Линии, что вы чертите на бумаге, ничего не значат, земля от этого никуда не исчезнет. Преступление совершается, когда рабочие бледнолицых начинают прокладывать дорогу для огненного коня.
Своеобразное решение, предложенное Виннету, таково: сами землемерные работы и проектирование линии железной дороги еще не являются потерей земли; по-настоящему этот процесс начнется, только когда приедут рабочие. Понятно, что конфликт таким образом не разрешился, это рассуждение не устраняет угрозу войны. Тем не менее вместо слов ненависти Виннету предлагает более сложное рассуждение, в котором учитывается и точка зрения Другого.
* * *
Карлу Маю не успел намозолить глаза Дикий Запад, да и не смог бы, ведь писатель предусмотрительно воздержался от поездок туда Его глаза смотрят как бы за пределы реального Запада, и эта за пре дельность выводит за рамки не только реального пространства, но и времени. Страна толерантности, которую он описывает — где Разящая Рука и Виннету обмениваются каплями крови и пытаются найти недостижимый компромисс, — непохожа на реальную страну, которую он бы увидел, если бы поехал туда сам. но соответствует тому, чем эта страна могла бы стать в принципе и стала на самом деле, хотя бы отчасти, столетие спустя, когда преступления против индейцев были признаны.
Вот так же и Шатобриан, посещая античные развалины, не цеплялся за несущественный внешний облик тех мест, которые его провожатые стремились любой ценой ему показать, а пытался застичь их в движении, хронологически обратном тому, что получилось у Карла Мая: перемещаясь на несколько веков назад[68], Шатобриан видел, как у него на глазах, под напластованием иллюзорных и обманчивых баек, оживает настоящий древний город, который был на этом месте, а для писателя, в некотором смысле, вообще не переставал существовать.
Воображаемые края принадлежат к какому-то другому пространству, и точно так же они подчиняются другому времени, поскольку в их основе лежит бессознательное создавшего их писателя и бессознательное, связанное с описываемой территорией. Их подвижность объясняется не только тем, что они составлены из отдельных фрагментов, лишенных привязки к конкретным странам и сплетенных между собой, как во сне, но и принадлежностью фрагментов к разным временным периодам, которые настоящий писатель может, возвысившись над хронологией, связать в единое и просветляющее целое.
