— Пила? — Зорин чуть приподнял бровь.

— Вверх-вниз, вверх-вниз. Как золото. — Я качнул рукой в воздухе, рисуя зубцы. — Подскочит — обвалится, снова подскочит — снова осядет. Никакого устойчивого роста. Просто болтанка на дне.

Полковник медленно поставил стакан на газеты.

— Допустим. А подскоки эти — от чего?

— От страха, — спокойно ответил я. — Любой короткий конфликт где-нибудь в Персидском заливе, любая заварушка у нефтяных вышек — и цена дёрнется вверх. Рынок паникует, все боятся, что перекроют поставки. Но... — я сделал паузу, — ненадолго. Подскочит и тут же сползёт обратно.

— Почему ненадолго? — Зорин подался чуть вперёд. Его это по-настоящему цепляло.

— Потому что нефти сейчас в мире — залейся. Эмираты, саудиты — они открыли кран на полную. У них этого добра под песком на сто лет вперёд, выкачать не успеют. Предложение огромное. А вот серьёзного потребителя, который выпил бы все эти излишки, пока нет. Запад своё уже взял, экономит, переходит на экономичные движки после семидесятых. Так что сколько ни пугай рынок войнами — на дне всё равно болото. Цену держит не страх, а тот, кто реально готов это всё купить и сжечь. А его пока нет.

Я замолчал.

А вот дальше говорить не стоило.

Потому что дальше я знал то, чего им знать было не нужно. Что по-настоящему, всерьёз и надолго нефть поползёт вверх только году к две тысячи четвёртому. И поднимет её не Запад, не война, не ОПЕК. Поднимет новый, ещё дремлющий гигант — Китай, который к тому времени проснётся, разгонит свои заводы на полную и начнёт жрать сырьё всего мира, как ненасытная топка. Вот тогда цена и рванёт к небесам.

Но до этого было восемнадцать долгих лет. И Советского Союза к тому моменту уже не будет на карте. А значит, и этим двоим — Зорину с его государственной горечью и Пяткину с его кобурой — все эти большие нефтяные деньги не достанутся. Просто потому, что не будет страны, в чью казну они могли бы лечь.

Так что про Китай, про две тысячи четвёртый, про всё это блестящее, недостижимое для них будущее я благоразумно промолчал.

— Значит, — медленно проговорил Зорин, внимательно следя за моим лицом, — большой нефти в ближайшие годы можно не ждать.

— Не ждать, — подтвердил я. — Затяните пояса, товарищ полковник. Надолго.

Он откинулся на спинку дивана и долго молчал, постукивая пальцами по колену. На его волевом, усталом лице проступила та самая тяжёлая, государственная дума, которую я уже видел. Кажется, он понимал больше, чем говорил. И, может быть, уже догадывался — не про меня, а про страну, — что затягивать пояса придётся не на годы. Что затягивать их будет уже некому.

— Хм. А у тебя, я смотрю, прояснилось в эфире, — Зорин сухо улыбнулся. — То «тишина», то целая лекция. Как же так, Пахомов?

— Да скорее всего это майор Пяткин эфир засорял, — я невозмутимо пожал плечами и кивнул на дверь, за которой только что скрылся опозоренный дядя Серёжа. — Как убрали помеху — так связь и наладилась.

Полковник коротко хмыкнул. В уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение — оценил.

— Ладно, — он махнул рукой, и в голосе снова прорезались начальственные, отеческие нотки. — Засоряет он эфир, не засоряет — разберёмся. А ты давай-ка марш на учёбу. И учись хорошо. Вот в этом я тебе не помощник.

— А в чём помощник? — тут же ухватился я, не упуская момента.

Зорин посмотрел на меня долгим, насмешливым взглядом. Прекрасно понял, к чему я клоню. Понял — и не повёлся.

— Иди, Пахомов, — спокойно сказал он. — Иди.

Я пожал плечами. Ну что ж, попытка не пытка. С таким матёрым волком с наскоку не получится — это тебе не Пяткин.

Поднялся со стула, кивнул на прощание и, всё ещё придерживая ноющий после зоринского удара бок, вышел из кабинета. Пора было на пару. Опаздывал я уже безбожно — Ковров и впрямь три шкуры спустит.

«Жизнь прекрасна и удивительна», — думал я, бегом направляясь к аудитории, где вовсю шла лекция по истории КПСС.

В кармане сиротливо лежал один-единственный рубль. И всё.

Завтра в столовку идти будет уже не на что. Конечно, у Марины холодильник ломился от дефицитных продуктов, которые её мать брала по ведомственным каналам. Но у меня было одно железобетонное правило, пронесённое через всю взрослую жизнь: женщина не должна видеть тебя слабым, зависимым или просящим. И уж тем более — кормить за свой счёт.

Поэтому у Марины я принципиально не садился за стол. Чай, пустой кофе — на этом мои притязания заканчивались. Марина из-за этого бесилась, ревновала, допытывалась, чего я ворочу нос от её угощений. Мои отговорки про «плотно пообедал в институте» работали так себе. Но это были мои трудности, и решать их я собирался сам. Сказал «я сам» — значит, сам. Без скидок и поблажек.

Учёба шла тяжело — этого я, признаться, не ожидал. Аттестат достался легко, пакет КГБ открыл двери вуза без экзаменов, но дальше система за меня ничего решать не собиралась.

Начались профильные предметы — пласты органической химии, латынь, детальная гистология, — и мои пробелы в знаниях стали разрастаться до размеров материков. Дело было даже не в лени. Просто здесь, в восемьдесят шестом, любая крупица информации добывалась потом и кровью. Нужно слово, термин, формула — изволь идти в библиотеку, рыться в карточках, перелопачивать кипу книг. А это время. А время — это та же подработка, те же деньги, которых у меня не было. В двадцать первом веке я бы за минуту вытащил всё из сети. Здесь же знание приходилось выгрызать, как руду из породы.

При таком раскладе ни о какой подработке речи не шло — не разорваться между анатомией и вагонами на вокзале. Родителям я твёрдо сказал, что справлюсь сам: они и так жили небогато.

Что ж. Голодный, на коротком поводке у Конторы — но не сломленный. Прорвёмся. Не такое проходили.

Я добежал до двери, перевёл дух и, осторожно приоткрыв тяжёлую створку, скользнул в душную аудиторию под монотонный бубнёж лектора о причинах падения Российской империи.

Но ближе к ноябрьским праздникам великая Империя — та, что нынешняя, — решила всё же подбросить мне царский подарок с барского плеча.

Началось всё накануне демонстрации. В перерыве между парами я спустил последние полтинник на скромный перекус в буфете. Сидел на жёсткой банкетке в коридоре, жевал пресный коржик и спокойно, по-деловому прикидывал: пора, видно, идти по ночам разгружать вагоны на вокзале. Хватит валять дурака — физической силы в молодом теле хоть отбавляй, а гордость гордостью, но и есть что-то надо. Решил даже звякнуть Руслану — у мажора наверняка есть связи, подскажет, где срубить быструю копейку.

Именно в этот момент рядом кто-то остановился.

Знал ли хоть кто-нибудь в советском восемьдесят шестом слово «милфа»? Едва ли. А передо мной стояла её эталонная, хрестоматийная представительница — прямиком из далёкого двадцать первого века.

Рост под метр восемьдесят, стройная фигура, упругие, явно знакомые со спортом ноги. Твёрдый, уверенный взгляд, платиновая блондинка.

— Разрешите присесть? — негромко спросила она бархатным, чуть хрипловатым голосом.

Я равнодушно повёл плечом:

— Садитесь. Места хватает.

— Капитан Сазонова, — она опустилась рядом и, уловив моё мимолётное напряжение, мягко, обезоруживающе улыбнулась. — Да расслабься, Пахомов. Я тут вполне легально. Числюсь молодым научным сотрудником на кафедре иняза в пединституте. Сюда, в мед, мы тоже заглядываем по делам, хоть и далековато. Ну что, давай знакомиться?

Я откинулся на спинку банкетки и оглядел её — спокойно, без тени того восторга, на который она, похоже, рассчитывала.

Красивая баба, спору нет. Фигура — загляденье. Вот только зубы подкачали. Не то чтобы плохие, но до настоящей белизны далеко. Общая беда эпохи — приличной стоматологии тут ещё лет тридцать ждать.

И пока я её разглядывал, в голове щёлкало совсем другое. Не про неё. Про последствия.