— Пахомов, я тебе, твою мать, в третий раз говорю: докручивай тело резче! И опорную ногу ставь быстрее — тогда и уходить на бросок будет легче!

Зычный, прокуренный голос прапорщика Коваленко эхом разносился под сводами душного, пропахшего потом и дешёвой резиной спортивного зала.

Первое июня 1986 года. Подмосковье, закрытый спецназовский интернат в Чехове. Моё личное персональное чистилище.

Тихо матерясь, я раз за разом заходил в плотный клинч, хватал жёсткий материал чужой самбовки и с треском обрушивал партнёра на ковёр.

Беру все свои прежние слова обратно. Крав-мага, бокс, каратэ, джиу-джитсу — всё это красивая, напыщенная херня по сравнению с боевым самбо. Особенно когда его преподают настоящие, матёрые волкодавы из спецподразделений. Здесь нет места восточной философии, красивым поклонам и рассуждениям о духовном росте. Здесь учат одному: быстро, надёжно и максимально калечаще выводить противника из строя. И всё.

Толстый Богданов — мой напарник по паре, весящий под добрую сотню килограммов — со свистом выдохнул, с трудом оторвался от ковра и снова с глухим грохотом рухнул на маты.

«Сучёныш...» — отчётливо прочитал я по его губам.

Богданов злился. Он ненавидел меня за то, что я, провинциальный выскочка, бросаю его — три года оттрубившего здесь на самбо — так легко и зло. И эта злость сыграла с ним дурную шутку. Во время очередного захвата он попытался жёстко перехватить мою шею, зажимая дыхалку. Внутри мгновенно вскипело. На чистом рефлексе, уже в процессе броска, я резко боднул головой снизу вверх, целясь точно в челюсть.

Хрусь! — короткий, сухой звук.

Мы повалились на маты вместе. Богданов тут же перевернулся на бок, зажав лицо ладонями. Сквозь пальцы быстро закапала тёмная, густая кровь — я знатно рассёк ему нижнюю губу о его же зубы.

— Пахомов, твою мать! Совсем одурел?! — Коваленко мгновенно оказался рядом, его тяжёлые армейские ботинки замерли у самого моего носа. — Я тебе что сказал? Свои уличные штучки на экзамене показывать будешь, перед комиссией! А сейчас отрабатываем чистую технику!

Прапорщик резко развернулся к мычащему на полу Богданову и отвесил ему несильный, но обидный подзатыльник:

— А ты чего губы раззявил, боец?! Во время броска голову прячь, плечом лицо закрывай! Мало тебе Пахомов врезал? Марш умываться, чучело! Бегом!

Богданов, шатаясь, поднялся и побрёл к выходу, размазывая кровь по лицу. Я шумно выдохнул, понадеявшись на короткую, благословенную передышку.

Но хрен там.

— Ко мне в пару, Пахомов! Быстро!

Коваленко хладнокровно сбросил серую олимпийку, оставшись в казённой синей майке, и шагнул на ковёр.

В ту же секунду железные пальцы прапорщика намертво впились в мои отвороты. Он рванул меня на себя с такой силой, что швы куртки жалобно затрещали. Мгновение — и мир бешено перевернулся.

Ба-бах!

Я со всего размаха впечатался спиной в ковёр. Удар вышиб остатки воздуха, в глазах поплыли серые круги. Этот человек не был обычным тренером. Коваленко — железный монстр, прошедший Афганистан и ещё десяток безымянных горячих точек, чьи рефлексы были отточены до автоматизма казённой машины.

— Вставай, Пахомов! — холодно бросил он сверху, даже не запыхавшись. — Время идёт. Быстрее!

И я вставал. И снова летел на ковёр. И снова вставал. Потому что здесь другого не было.

Влетаю в душевую. Пар стоит коромыслом, сырость, вонь казённого мыла и гул голосов. Возле одного из рожков уже топчутся дружки Богданова.

— Послушай,ты совсем озверел? — хмуро бросает Сергей Неверов, загораживая мне дорогу к воде. — Что ты творишь на ковре? Богдану нос чуть внутрь черепа не ввалил.

Сергей Неверов — сын то ли полковника, то ли целого генерала. Отец ушёл из семьи, когда Сереге было семь. С тех пор у парня развилась гипертрофированная, болезненная тяга всех защищать и строить из себя старшего брата. Хороший, в сущности, малый. Только в этой жизни его явно ждут огромные проблемы — людей, которые лезут заступаться за всех подряд, жизнь ломает первыми. Поначалу, когда меня в октябре только закинули в Чехов, мы с ним даже нормально общались. Но здесь дружба долго не живёт. Здесь она вообще не живёт.

Я проигнорировал его выпад, молча протиснулся мимо и подставил гудящую голову под струи горячей воды. Смывал пот и запах матов, которую, кажется, до сих пор чувствовал на коже .

Я ведь и не думал, что в спецшколе КГБ будет как-то иначе. Меня сразу по приезде загнали под жесточайший пресс. Прописка в классе, где собрали детей с уже сломанной, перекроенной психикой. Из них годами методично лепили идеальных роботов, а потом грубо перепрограммировали под государственные нужды.

В этом закрытом террариуме ценились только две вещи: сила и умение поставить себя так, чтобы унизить другого.

Зачем всё это? Да затем, что для руководства интерната мы не люди. На нас смотрят исключительно сквозь призму полезности и профпригодности. Ты не чей-то любимый сын. Не гражданин великой страны. Ты — заготовка. Сырьё. И если система решит, что из тебя, сложного и дорогого микроскопа, получится отличная надёжная чушка для забивания свай, — из тебя без колебаний сделают эту чушку. И ты пойдёшь забивать сваи. И будешь искренне счастлив, что вообще пригодился.

Самое страшное, что многие здесь и вправду счастливы.

— Я с тобой разговариваю, псих! — Неверов начал заводиться, делая шаг ко мне.

Я молча смыл остатки мыла, закрыл кран и — мокрый, голый, как был — шагнул к нему вплотную. В упор, глядя сверху вниз.

— Ты в следующий раз, Неверов, если такой заботливый защитник, сам вставай с ним в пару и кидай его стокилограммовую тушу, — тихо и отчётливо произнёс я, отчего Сергей слегка отшатнулся, не ожидая такой напористой наглости от голого человека. — А у меня из-за этого сачка вчера было две тренировки и кросс на десять километров сверху — за то, что он на ковре халявит. Никто из вас, чистеньких, в пару с ним вставать не хочет. Все силы берегут.

Я перевёл тяжёлый взгляд на притихшего Богданова:

— У нас с тобой был договор. Я вхожу в захват, ты отрабатываешь падение на раз-два. А ты специально симулировал, чтобы меня подставить . Ещё вопросы есть?

Душевая замерла. Слышно было только, как тяжёлые горячие капли падают на бетонный пол. Мы с Неверовым продолжали буравить друг друга взглядами, и неизвестно, чем бы кончилась эта дуэль, если бы в помещение с грохотом не влетел запыхавшийся дежурный.

— Эй, лоси чеховские! Быстро все на утреннее построение, на плац! — заорал он, а потом ткнул в меня пальцем. — А ты, Пахомов, к начальнику спецшколы. Бегом, одна нога здесь, другая там!

«Вот же бл*дь, — мысленно выругался я, чувствуя, как внутри всё сжалось. — Уже успели настучать, что я Богдану губу расписал. Конец завтраку. А если на губу отправят — пиши пропало. На гауптвахте кормят раз в сутки, вечером».

Быстро вытеревшись жёстким вафельным полотенцем, на ходу натягивая казённые штаны с гимнастёркой, я вылетел из казармы. Плевать на завтрак. Нужно бежать в штаб.

— Стой здесь и жди, — сухо бросил дежурный офицер на входе в административное крыло, указав на жёсткий деревянный стул возле приёмной.

Рядом на таких же стульях сидели ещё двое офицеров в отглаженной полевой форме. На меня они скользнули лишь мимолётными, ледяными взглядами и явно не собирались делать поблажек или пропускать без очереди. Судя по крошкам белой булки, застрявшим в густых усах старшего лейтенанта у окна, они-то со своим завтраком уже благополучно покончили.

Чёрт. Жрать хотелось до острой, режущей боли в животе.

Две жёсткие тренировки, беготня, нагрузки на пределе молодого тела. А ведь сегодня в расписании ещё английский — два часа, потом обычные уроки, а вечером подготовка к выпускным. С таким бешеным ритмом и казённым спецрационом, если сейчас за драку впаяют внеочередной наряд по кухне или плацу — можно реально ноги протянуть от истощения.