— Наливаю, Руслан. За нас. За то, чтобы мы всегда оставались вместе — что бы ни ждало впереди.

И смотрел я на них с тихой, щемящей нежностью человека, который видит пассажиров «Титаника» за час до отплытия.

И я действительно расслабился. Наливка оказалась потрясающей — густой, ароматной, по-настоящему вкусной. Марина заботливо подкладывала мне на тарелку домашнюю закуску, ловко разделывая сочную запеченную курицу и параллельно ведя непринужденный, легкий разговор с Катей о преподавателях мединститута и студенческих сплетнях.

Периодически к нашему краю стола прорывался раскрасневшийся Руслан. Он весело хлопал меня по плечу, гремел рюмками и щедрой рукой подливал наливку из пузатого графина. Башку у меня в какой-то момент знатно и плавно повело. Внутри разлилось то самое мягкое, хмельное тепло, когда — фу-у-х — тебе внезапно кажется, что ты наконец-то любишь вообще весь этот шумный мир и всех этих замечательных людей вокруг.

Но внутренний тормоз сработал вовремя: Стоп, Игорек. Пить больше нельзя.

Поэтому на следующем «заходе», когда Руслан в очередной раз навис над нами с бутылкой дефицитного полусладкого, я ловко применил старый уличный фокус. Пока он шумно чокался с соседями по столу и рассказывал очередной анекдот, я незаметно пронес рюмку мимо рта, сделав вид, что пью до дна, а сам аккуратно слил вино в стакан из-под густого томатного сока. Окосевший Руслан этого маневра, разумеется, не заметил.

Зато этот тактический трюк моментально засекла Марина. Она сидела совсем рядом, и от её внимательного взгляда не укрылось ни одно мое движение. Она лукаво, понимающе прищурилась, оценив мою трезвую практичность, и под столом тепло, ободряюще сжала мою ладонь.

Ну да, вся остальная компания к этому моменту уже вовсю уходила в крутое, неуправляемое пике. Кроме Кати и Марины, разумеется. Тамара из параллельного вовсю пыталась перекричать катушечник, кто-то из парней уже уснул лицом на диванных валиках, а на подоконнике вовсю крутилась классическая «романтическая» разборка с шепотом и приглушенными слезами. Дети праздновали свою взрослую жизнь — искренне, шумно и без тормозов.

На каком-то этапе вечера, когда музыка сменилась на плавный, тягучий медляк, а полумрак в комнате стал еще гуще, я окончательно расслабился. В голове шумело приятное, контролируемое хмельное облако. Я по-хозяйски притянул Марину к себе, и она послушно, без единой попытки вырваться, прижалась ко мне всем телом. Моя ладонь уверенно скользнула по гладкой ткани её костюма и легла на бедро — чуть ниже талии.

И именно в этот самый миг между нами это произошло.

Тот самый неуловимый, электрический щелчок,. Мы посмотрели друг другу прямо в глаза в этом душном, пахнущем сигаретным дымом и вишней полумраке, и я понял: И у нее, и у меня внутри вспыхнуло чистое, осязаемое физическое притяжение. Мы действительно были вместе прямо сейчас, и нам обоим было чертовски, невероятно хорошо.

Вот только это хрупкое волшебство длилось недолго.

Я отвлекся, невольно обернувшись к Кате. Поймав момент, когда на «Юпитере» закончилась очередная бобина и она стала наматывать тонкий, шуршащий кончик оборванной магнитной ленты.Катя спросила

— Игорь, ну так как? — негромко спросила она, тепло улыбаясь через стол. — Не забросил свой английский?

Я открыл было рот, чтобы шутливо ответить, но в эту секунду почувствовал, как всем телом резко, струной напряглась Марина. Её ладонь, лежавшая на моей руке, буквально впились мне в кисть.

Я вздрогнул от неожиданности, глухо охнув, и удивленно повернул голову к Марине, собираясь спросить, в чем дело.

Но она меня не слышала. Марина, затаив дыхание, напряженно смотрела мимо танцующих ребят прямо на входную дверь квартиры…

Я вздрогнул от неожиданности и удивленно повернул голову к Марине, собираясь спросить, в чем дело.

Но она меня не слышала. Марина, затаив дыхание, напряженно смотрела мимо танцующих ребят прямо на входную дверь квартиры…

Там стояла Лена, а за ней, как-то пришибленно, стоял её бывший и теперь, понятно, уже настоящий парень — или кто он там — Аслан.

Бах — и сердце остановилось.

Будто в груди лопнула туго натянутая пружина. Я снова видел эти глаза — огромные, темные, до боли знакомые. И они снова, как два сверхмощных магнита, неумолимо тянули меня к себе. В эту секунду исчезло всё: оглушительный грохот музыки из колонок «Юпитера», душный полумрак комнаты, раздвинутый стол-книга, лица пьяных одноклассников... Нас не было здесь. Не было этой квартиры. Был только я, она и ледяная пустота между нами.

И лишь где-то на самой периферии угасающего сознания пульсировала острая, отрезвляющая боль в руке. Марина. Её тонкие пальцы мертвой хваткой вцепились в мою руку, буквально пронзая ногтями в кожу. Это был мой единственный якорь в ускользающей реальности.

Бах — сердце судорожно дернулось, забилось снова, и весь мир с шумом вернулся на свое место.

Лена тоже на секунду замерла на пороге, но быстро пришла в себя. На её лице появилось то самое упрямое, гордое выражение, которое я так хорошо помнил. Она уверенно, прошла в глубь комнаты к столу. Нашла глазами единственное свободное место на продавленном диване и села туда, подчеркнуто не заботясь о том, поместится ли где-то рядом её спутник.

Аслан вошел следом. Он выглядел пришибленным и нелепым Он явно чувствовал себя здесь чужаком,и как то по собачьи преданно сморел на Лену, топчась у косяка, переводя растерянный взгляд с Лены на меня.

Катя, поймав повисшую в комнате тяжелую, звенящую паузу, виновато посмотрела на меня своими глазами и поспешно поднялась навстречу вошедшим, пытаясь сгладить неловкость.

Руслан, уже знатно окосевший от домашней наливки, тупо смотрел на Катю пытаясь как бы сказать. Ну помоги . В его затуманенном алкоголем мозгу явно со скрипом крутились шестеренки, пытаясь сообразить, как реагировать на эту внезапную встречу бывших влюбленных.

Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, повернул лицо к Марине.

Она смотрела на меня в упор. В её темных глазах застыл немой, колючий вопрос: «Это она? Та самая Лена?» На её красивом, чуть смуглом лице бледность проступила так отчетливо, что её невозможно было скрыть даже под мягкими тенями полумрака. Её гордость сейчас была ранена не меньше моей.

Я едва заметно кивнул. Да. Это она.

— Ты хочешь с ней поговорить? — тихо, одними губами спросила Марина. В её голосе не было злости — только странное, взрослое понимание и затаенная тревога.

Я покачал головой.

Вся хмельная легкость, вся вишневая сладость домашней наливки исчезли из моей головы мгновенно. Будто их и не было никогда. Отрезвление вышло жестким, ледяным и чистым — так набежавшая океанская волна слизывает с берега хрупкий песчаный домик, оставляя после себя только мокрый песок.

— Уходим, — спокойно и тихо сказал я Марине.

На её лице мгновенно отразилось колоссальное, глубокое облегчение. Плечи под костюмом опустились, а хватка моей руки наконец ослабла. Она коротко, согласно кивнула.

— Едем ко мне, — так же тихо, но удивительно твердо и успокаивающе произнесла она, заглядывая мне в глаза.

Я молча кивнул в ответ.

Мы начали пробираться к выходу через полный людьми зал. Я двигался спокойно, но внутри всё было натянуто, . Я буквально кожей, каждой клеточкой на спине чувствовал тяжелый, жгучий взгляд Лены, который провожал меня до самых дверей. Возле вешалки я перехватил растерянного Руслана, коротко и крепко хлопнул его по плечу в знак прощания, а затем наклонился к Кате и мягко поцеловал её в щеку. Она посмотрела на меня с тихой, понимающей грустью.

Марина быстро взяла свою сумочку, и мы выскочили на улицу, вырываясь из душной, пропахшей табаком квартиры на свежую прохладу сентябрьского вечера.

— Она... — тихо начала Марина, заглядывая мне в глаза и пытаясь подобрать слова.