Капля дождя капнула ей прямо на кончик носа, и она смешно его наморщила.

И вся моя удушающая злость куда-то мгновенно улетучилась. Я стоял, смотрел на неё и вдруг понял одну простую вещь. Со мной ведь никто и никогда так не разговаривал. Ни в той, моей первой, взрослой жизни в двадцать первом веке, ни уж тем более в этой. Я всегда привык чувствовать себя одиночкой, который может полагаться исключительно на себя. А тут... какая-то девчонка, которую я сам мысленно считал малявкой, открыто предлагает мне себя, свою поддержку и безусловное, честное «вместе».

— Пошли уже, вместе — я негромко фыркнул, чувствуя, как на душе наконец становится тепло, и мягко чмокнул её в лоб.

— Пошли, — Марина облегченно улыбнулась, уверенно взяла меня за руку, переплетая наши пальцы, и мы зашагали в сторону дома Руслана.

Если бы я только знал что меня там ждет..

...

Тяжёлая двойная дверь его квартиры на третьем этаже, обитая потёртым тёмно-зелёным дерматином с крест-накрест натянутой проволокой и мебельными гвоздиками, звук держала плохо. Изнутри вовсю гремели «Arabesque» — их знаменитый «Midnight Dancer». Этот звонкий, беззаботный западногерманский диско-поп в восемьдесят шестом доносился, кажется, из каждого второго советского окна.

Я нажал круглую кнопку звонка. За дверью щёлкнуло, музыка на секунду хлынула отчётливее, и на пороге вырос сияющий Руслан.

— Игорь!! Ну наконец-то! — гаркнул он, перекрывая грохот колонок, и сгрёб меня в крепкие объятия. Пахло от него дефицитным дезодорантом — явно по дядиным каналам — и домашней едой.

Он широко, вежливо улыбнулся Марине.

— Руслан, — представился он. — Проходите, чувствуйте себя как дома.

Мы шагнули в просторную прихожую. Здесь стоял густой, плотный дух типичного советского сабантуя: жареная картошка с чесноком, курица с хрустящей корочкой из духовки, дешёвый дым «Опала» и сладковатые женские духи. У вешалки высилась гора разнокалиберной обуви — от растоптанных кед до приличных чехословацких туфель на каблуке.

Квартира была типичной сталинкой с остатками былой номенклатурной роскоши: трёхметровые потолки с потрескавшейся лепниной, массивные двери с матовыми стёклами, пожелтевшие обои с тяжёлым тиснением.

В большой комнате кипела жизнь. Посередине раздвинут полированный стол-книга, уставленный стопками, хрусталём и нехитрой, но дефицитной закуской: исполинский таз оливье с варёной колбасой, нарезка серого хлеба, шпроты в масле, тонкие ломтики сырокопчёной — явный привет из закрытого спецраспределителя. На тумбочке у окна гордо высился главный алтарь вечера — катушечный «Юпитер-203». Тёмно-коричневая лента «Свема» лениво вращалась, а стрелочные индикаторы в такт диско прыгали в красную зону, подсвеченные тёплым оранжевым.

Народ сидел плотно, по-молодому уплотняя пространство. И пока Руслан тащил нас к столу, я скользил взглядом по лицам.

На продавленном диване развалился долговязый парень в олимпийке «Adidas» — настоящей, не самопальной, — и громко, авторитетно вещал что-то про «Машину времени», размахивая вилкой со шпротиной. Рядом с ним девчонка с грандиозным начёсом и голубыми тенями до бровей преданно ловила каждое слово. У окна, на широком подоконнике, пристроилась парочка тихих первокурсников — он что-то горячо шептал ей на ухо, она хихикала в гранёный стакан с мутным компотом. В углу спорили двое: один, в очках и свитере, доказывал, что «Горбачёв всё развалит», второй, коренастый, в брюках-бананах, бил кулаком по колену и кричал, что «наоборот, наведёт порядок». Классика. Эти двое будут спорить ещё лет тридцать, только победит в итоге третий — тот, кто в этот момент тихо доедал оливье и помалкивал.

— Садитесь сюда, ко мне поближе! — Руслан гостеприимно расчистил нам лучшие места.

Рядом с ним сидела Катя. Наша скромная «англичанка» преобразилась удивительно: из запуганной серой мышки — в ухоженную, уверенную девушку с аккуратной короткой стрижкой. Я поймал её взгляд и заговорщически подмигнул. Катя мгновенно расцвела в тёплой, счастливой улыбке.

А вот Марина повела себя именно так, как я и ожидал.

Она не стушевалась, не сжалась, не полезла за мной как робкая гостья. Наоборот. Чуть приподняла подбородок, обвела комнату спокойным, доброжелательным взглядом — и вежливо, ровно, с лёгкой царственной улыбкой кивнула всем разом. Так умеют только женщины, твёрдо знающие себе цену. Села рядом со мной, изящно положив ногу на ногу, мягко коснулась бедром моей ноги — обозначив для всех присутствующих, кто тут с кем, — и расправила на колене салфетку с непринуждённостью человека, для которого любая обстановка своя.

Эффект был мгновенный.

Для этих ребят с Южной окраины, с их начёсами и олимпийками, Марина — взрослая, в костюме из ведомственного ателье, с тонкой шеей и спокойной уверенностью — выглядела как сошедшая со страниц заграничного журнала недосягаемая звезда. Девчонки тут же подобрались, заоглядывались, незаметно поправляя причёски. Пацаны украдкой косились на неё, а потом — уважительно — на меня: мол, ничего себе, Пахомов, где ж ты такую отхватил. Марина всё это видела, читала каждый взгляд, как открытую книгу, — и держалась безупречно. Тепло, приветливо, но на полшага выше всех. Не свысока — а просто иначе.

Я хмыкнул про себя. Вот же стратег. Не сказала ни слова, а уже выиграла свою маленькую войну.

Музыка снова взревела так плотно, что разобрать, о чём Катя кричит мне через стол, было физически невозможно. Она что-то выкрикивала, активно жестикулируя и тыча пальцем в тарелку с пирожками, а я лишь весело мотал головой, показывая знаками: сначала разведка боем по тяжёлой артиллерии — по домашней наливке в пузатом графине.

И тут меня вдруг накрыла мощная, тёплая волна чистой ностальгии.

Господи. Как же всё это отличалось от стерильных, бездушных вечеринок двадцать первого века, которые я помнил из прошлой жизни. Там люди собирались, чтобы уткнуться в экраны смартфонов, листать ленты и показывать друг другу глупые ролики. Пили дорогое крафтовое пиво и выверенные до грамма коктейли — и оставались бесконечно чужими, разделёнными невидимыми стенами цифрового одиночества.

А здесь люди жили по-настоящему. Физически, тактильно, искренне. Пили копеечный портвейн и кислую домашнюю наливку из разнокалиберной посуды, передавали по кругу одну сигарету на троих, спорили до хрипоты про Горбачёва и рок, и хохотали так, что дрожали стёкла в серванте. В этом душном, пропахшем курицей и табаком зале было столько живой человеческой энергии, сколько не сыскать во всех элитных клубах будущего.

И главное — они были уверены в завтрашнем дне.

Они сидели здесь, молодые, счастливые, абсолютно убеждённые, что впереди их ждёт понятная, стабильная, долгая жизнь. Институт, распределение, гарантированная работа, кооперативная квартира через десять лет очереди. Они строили простые, осязаемые планы на годы вперёд с такой непоколебимой верой, какая в моём двадцать первом веке казалась бы чистым безумием. Там разучились загадывать даже на месяц, вечно ожидая нового кризиса, пандемии или витка инфляции. А эти ребята не боялись завтра. Они верили в незыблемость своего мира так же естественно, как в то, что утром снова взойдёт солнце.

Я-то знал, что их ждёт. Знал, что очень скоро им придётся учиться дышать чужим, ледяным воздухом новой эпохи, где каждый сам за себя. Что эти простые планы рассыплются в прах, а вера сменится растерянностью.

Но прямо сейчас, в этом душном зале сталинки, под вибрирующий ритм «Arabesque», они были счастливы — абсолютно и безоговорочно. И я, глядя на них, вдруг остро понял: не нужно их жалеть. Наоборот. Это мне, с моим знанием всех грядущих катастроф и циничной усталостью будущего, стоило бы у них поучиться. Простому, забытому умению — жить здесь и сейчас.

— Ну что, Игорёк, наливай! — Руслан весело толкнул меня в плечо, протягивая хрустальную рюмку.

Я стряхнул с себя грустные мысли, взял со стола тяжёлый графин с вишнёвой наливкой и широко улыбнулся: