Мы медленно брели с Мариной по шуршащему ковру из багряных и золотых листьев парка «Динамо». Хабаровский октябрь выдался сухим и на удивление тёплым, но в воздухе уже отчётливо пахло скорыми заморозками и близкой речной прохладой с Амура.

Я держал Марину за руку, чувствуя её тонкие, слегка прохладные пальцы, и лихорадочно крутил в голове одну и ту же мысль.

Мне нужно было рассказать ей про комнату. Комнату, которая находилась буквально в двух шагах отсюда — в монументальном сталинском доме прямо напротив парка. Ключ от неё приятно и непривычно тяжелил карман моих джинсов, но я никак не мог найти подходящий, мало-мальски правдоподобный предлог, чтобы преподнести Марине эту новость.

Врать и изворачиваться не хотелось. В последнее время лжи в моей жизни стало слишком много, она липла к рукам, как таёжная смола. Но и сказать правду — «знаешь, Маришка, тут Контора решила закрыть мои финансовые проблемы и выделила мне ордер в номенклатурном доме» — было чистой воды самоубийством для наших отношений.

Потому что появление собственной комнаты (пусть даже в коммуналке, пусть даже с соседкой-пенсионеркой) в самом центре Хабаровска для семнадцатилетнего первокурсника в 1986 году — это был абсолютный, ненаучный сюр.

В моём двадцать первом веке это выглядело бы так, словно у нищего студента-бюджетника вдруг обнаружились ключи от пятикомнатного пентхауса на Остоженке с видом на Храм Христа Спасителя.

В Советском Союзе квартирные вопросы решались десятилетиями. Да, существовали кооперативные квартиры — знаменитые ЖСК. Но, во-первых, строились эти кооперативы в основном на окраинах, в спальных районах вроде моего родного Южного. Во-вторых, стоили они безумных денег — несколько тысяч советских рублей, которые нужно было внести сразу. В-третьих, даже за эти деньги люди годами стояли в очередях, отмечаясь по ночам в списках.

Были, конечно, и теневые варианты. Квартирные маклеры — предки современных риелторов — уже вовсю крутили свои полулегальные схемы через закрытые объявления в газетах и цепочки сложных обменов. Но их услуги стоили астрономически дорого. А Марина прекрасно знала, что у меня с деньгами не просто туго, а, прямо скажем, глухо. Я ходил в одной и той же дешёвой ветровке да потёртых джинсах и передвигался исключительно на трамваях и автобусах.

И вдруг — бах! Держи, дорогая, ключи от сталинки в центре. Не бьётся масть. Любой нормальный человек сразу поймёт, что здесь замешана какая-то очень мутная история.

С другой стороны... скрывать комнату дальше было глупо

Потому что у меня, как у нормального, здорового парня, чьё молодое тело буквально кипело от избытка гормонов, было одно очень простое, приземлённое желание — я банально хотел затащить Марину в постель.

Мы уже целую неделю гуляли как примерные пионеры фильмов — держались за руки, робко целовались под липами на глазах у прохожих и провожали друг друга до трамвая. Романтика, мать её.

А всё потому, что её мама — мой грозный декан — благополучно заболела и теперь круглосуточно сидела дома. Прийти к Марине на квартиру, где в соседней комнате с градусником под мышкой и компрессом на лбулежала декан факультета, и сказать: «Здравствуйте,, мы тут тихонько сексом займёмся, вы не против?» — это было гарантированным способом окончательно похоронить отношения, теперь уже с её мамой.

Марина на визитах к себе не настаивала. По её притихшему, виду и по тому, как она периодически прятала глаза, я прекрасно понимал: дома её мамаша вовсю выпиливала дочке мозг на мой счёт. Тема «малолетки-выскочки без перспектив, который из-за которого Марина перестала общаться с перспективным юношей» (а тот, как назло, оказался из влиятельной и блатной семьи, что в Союзе ценилось выше любых личных качеств) наверняка поднималась за семейным чаем ежедневно и с особым цинизмом.

— Игорь, ты чего замолчал? — Марина заглянула мне в лицо, слегка потянув за руку. — Опять в своих мыслях витаешь? Ты последнее время какой-то замороженный. В институте всё нормально? И вообще... — она запнулась, отвела глаза, но тут же упрямо вскинула голову: — Мне тут девчонки с твоего потока сказали, что видели тебя в коридоре. С какой-то взрослой блондинкой. Сидели рядышком, ворковали. Кто такая?

Ах вот оно что.

Я мысленно усмехнулся. Ну конечно. Марина — местная звезда, дочь декана, её тут каждая собака знает. Достаточно было кому-то из первокурсниц углядеть меня на банкетке с Сазоновой — и сарафанное радио донесло до Марины в тот же день. Ещё и приукрасив по дороге.

Вот тебе и «незаметная встреча в коридоре». Я ведь ровно об этом Сазоновой и говорил — что меня тут знает половина вуза, что любой донесёт. Как в воду глядел. Только донесли не декану, а сразу Марине. Пока — Марине.

Врать в лоб было нельзя. Марина умная, наблюдательная, будущий врач — грубую ложь она считает мгновенно и вцепится намертво. Значит, надо не отпираться, а дать правду. Ту её часть, которую можно.

— А, эта, — я пожал плечами максимально буднично. — Была такая. Наталья, кажется. С кафедры иностранных языков, из педа. Их к нам иногда присылают — программы стыковать.

— Из педа? — Марина прищурилась. — А с тобой-то она чего ворковала?

— Английский, — я развёл руками. — Ты же знаешь, мне язык позарез подтянуть надо, а Катя меня бросила. Вот я к ней и подкатил — узнать, не возьмётся ли порепетиторствовать недорого. Она и объясняла: где, когда, почём. Вот и весь «флирт».

Я специально не стал отрицать сам факт встречи — отрицать очевидное глупо. Наоборот, признал, но обесценил содержание: сухое дело, английский, деньги. Скучно. Ревновать не к чему.

Марина испытующе смотрела на меня пару секунд. Потом чуть расслабилась, но добивать не перестала:

— И дорого твоя блондинка берёт за... английский?

— Дороже, чем я потяну, — честно вздохнул я. И это была чистая правда — Контора за свои «уроки» брала не деньгами. — Так что грызть язык придётся самому. По ночам, со словарём.

— Вот и грызи, — Марина фыркнула, но в голосе уже проскользнуло облегчение. Она прижалась к моему плечу. — А то развелось репетиторш ростом под потолок и с ногами от ушей. Знаю я это «репетиторство».

— Ревнуешь, — я улыбнулся, притянув её за талию.

— Ещё чего, — она гордо вздёрнула нос. Помолчала. И тихо добавила, уже без гонора: — Просто ты и так вечно где-то не тут. То в институте пропадаешь, то в мыслях своих. А теперь ещё блондинки. Мне иногда кажется, что я тебя всё время с кем-то делю.

Вот этот укол попал точнее, чем она думала. Слишком уж похоже на то, что мне не так давно бросила в лицо другая. «С тобой невозможно просто быть, ты всегда не здесь».

Я хотел ответить что-то тёплое, успокаивающее. Но не успел.

— Слышь! Стой! — раздался за спиной резкий, наглый голос.

Я обернулся. По дорожке за нами быстрым шагом догонял парень. Типичный представитель местной шпаны, косящий под блатного: широкие вихляющие «шторы», чёрная «аляска», трикотажная шапка, натянутая на самый лоб, и импортный мохеровый шарф на шее — особый шик рабочих окраин восемьдесят шестого.

— Слышь, ты, отойдём на пару слов, — процедил он сквозь зубы, сплюнув на жёлтые листья. — Побазарить надо.

Мы стояли метрах в пятидесяти от входа в парк. Стоило повернуть голову — и сквозь голые ветки уже виднелись окна моей новой коммунальной комнаты в сталинке напротив. Вот же, у самого порога подловил.

— Чего надо? — я медленно развернулся, левой рукой пытаясь оттеснить Марину себе за спину.

Но мой «воробей» вдруг проявил характер. Марина, вместо того чтобы спрятаться, шагнула вперёд, гневно сверкнув тёмными глазами:

— Что тебе нужно?! Иди отсюда, пока милицию не позвали!

— Шагай, отсюда, не для твоих ушей тёрка, — брезгливо отмахнулся он, не глядя на неё. — А ты, чёрт, стой где стоишь.

— Слышь, ты, чучело, — тихо, вкрадчиво начал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Дома бабушкой командуй. А тут прикрой рот, пока зубы в карман не осыпались.