И вот тут, в этом сером тысяча девятьсот восемьдесят шестом, на крошечной кухне с расписанными стенами, со мной случилось то, чего не случалось уже очень, очень давно.

Я расслабился.

По-настоящему. Не той настороженной полудрёмой загнанного зверя, который и во сне держит ухо востро. А вот так — отпустив плечи, выдохнув до самого дна, забыв на время и про Зорина с его телетайпами, и про чеховские маты, и про падающий доллар, и про всю эту тяжёлую, недетскую ношу, которую я тащил на себе с самого момента переноса.

Время побежало вперёд стремительно и незаметно. Мы говорили обо всём на свете — о её учёбе на медицинском, о моих таёжных приключениях, о дурацких школьных законах, о книгах, о музыке, о том, как странно и тесно устроен этот мир и как хочется иногда из него вынырнуть хоть на час. Марина пила коньяк маленькими, аккуратными глотками, смешно жмурилась от лимона и всё чаще задерживала на мне свой долгий, потеплевший взгляд.

И чем дольше мы говорили, тем яснее я понимал одну простую вещь.

Мы были похожи. Не лицами, не судьбами — а чем-то глубже. Двое людей с одинаковой трещиной внутри. У неё — старый, заштопанный кое-как страх, который той ночью у сараев едва не разорвал шов заново. У меня — своя ноша, о которой я не мог рассказать никому на свете. Мы оба таскали в себе по тёмной, запертой комнате. И оба отчаянно, до дрожи устали быть всё время начеку.

А здесь, в этой светлой квартире, не похожей ни на что советское, под взмахи белых штор и тихий гул вечернего города, эти наши тёмные комнаты вдруг приоткрылись. Самую малость. Ровно настолько, чтобы впустить немного света.

Это не был штурм крепости. Не было ни охоты, ни добычи, ни той пошлой игры в кошки-мышки, которую я столько раз видел между мужчиной и женщиной. Было другое. Двое раненых, случайно прибившихся друг к другу в холодном, чужом море, грелись теплом друг друга. И каждый молча, без слов, латал чужую рану, забывая на время о своей.

За окном кухни незаметно сгустились сумерки. Хабаровский сентябрьский вечер быстро укутал двор плотной синей прохладой, и только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь листву, рисуя на расписанной стене причудливые тени. Свет мы так и не зажгли — позволили полумраку сделать своё дело, мягко стирая грань между нами и отодвигая весь остальной мир куда-то далеко, за толстые стены сталинки.

В какой-то момент наши голоса затихли сами собой. Пауза затянулась, став звенящей, тёплой, живой.

Я повернул голову к Марине. Она сидела совсем рядом — я чувствовал лёгкий аромат её лавандовых духов, тепло тела, дыхание, пахнущее кофе и коньяком. Её огромные тёмные глаза, так похожие на глаза моей Ленки, сейчас блестели в полумраке особенным, мягким, манящим светом. Но я смотрел и впервые видел не Ленку. Видел её — Марину. Живую, тёплую, настоящую, сидящую рядом здесь и сейчас.

Я протянул руку, осторожно коснулся пальцами её мягкой щеки, убирая назад непослушную прядь. Марина не отстранилась. Только тихо, прерывисто выдохнула и прикрыла глаза, инстинктивно подаваясь навстречу ладони — как тянется к теплу озябший человек.

Я наклонился ближе и мягко, не торопясь, прикоснулся губами к её тёплым губам.

Поцелуй вышел долгим, тягучим и невероятно хмельным. Марина ответила сразу — с какой-то накопившейся, долго сдерживаемой нежностью, в которой не было ни капли страха. Её руки скользнули мне на плечи, сжали ткань куртки, увлекая за собой. И весь мой циничный взрослый разум, все предохранители, расчёты и брони на секунду просто отключились, утонув в этом внезапном, чистом, ничем не отравленном тепле.

Это было как глоток воздуха после долгого нырка.

Она медленно отстранилась, тяжело дыша, посмотрела мне прямо в глаза — без тени сомнения — и тихо поднялась с диванчика. Не говоря ни слова, взяла меня за руку и мягко, но упрямо потянула за собой: прочь из кухни, по тёмному коридору, в спальню.

И я, усмехнувшись своей последней трезвой мысли — о том, что мне всё-таки семнадцать, что мир за стенами подождёт, а жизнь, чёрт побери, бывает и вот такой, тёплой и светлой, — просто перестал сопротивляться.

Хоть на одну ночь. Хоть на час. Мы имели право забыть свои раны.

Понятно, никто меня от обязательной общественной отработки перед началом занятий освобождать не собирался. Раз уж каким-то чудом соскочил с колхозной «картошки» — будь добр, отрабатывай долг обществу прямо в стенах родного института.

Тем более что ремонт в главном корпусе шёл полным ходом, и рабочих рук, готовых таскать тяжеленные мешки со строительным мусором и месить цементный раствор, катастрофически не хватало. Меня как самого молодого и крепкого быстро определили в классическую бригаду «принеси-подай, иди на» — ну, вы поняли.

Впрочем, грех жаловаться. Отбарабанить честные четыре часа в день на подсобных работах в сухом тепле, а потом быть свободным как ветер — это в сто раз лучше, чем целый месяц месить грязь в резиновых сапогах под пронизывающим амурским ветром.

Работа была нехитрая и даже по-своему успокаивающая. С утра приходишь, переодеваешься в выданную робу, и до обеда — носилки, мешки, вёдра с раствором. Прораб, дядя Витя, мужик с прокуренными усами и вечной беломориной в зубах, поначалу гонял меня как новичка, а потом, разглядев, как я ворочаю мешки, проникся уважением и стал звать «сынком». В обед вся бригада усаживалась прямо на штабеля досок, доставала промасленные газетные свёртки с домашними бутербродами, кто-то разливал по щербатым кружкам чай из помятого эмалированного чайника, и шли неспешные мужицкие разговоры — про хоккей, про дачи, про то, что «при Брежневе-то оно как-то спокойнее было». Я слушал, помалкивал и впитывал. Странное дело — после Чехова с его стальной муштрой эта пыльная, простая возня казалась мне почти отдыхом для души.

Получив законную свободу после обеда, я попытался плавно вернуться в свою старую, привычную колею: спорт, английский.

Но с боксом вышел неожиданный ментальный затык.

Тот самый бокс, которым я в прошлом году занимался у Иваныча с таким азартом, теперь показался мне до тошноты пресным. За год подмосковная спецшкола перепрограммировала мои рефлексы так глубоко и безжалостно, что обычные спарринги по строгим правилам казались детским лепетом на лужайке. В Чехове тренеры-волкодавы учили нас калечить, отключать, нейтрализовать противника за доли секунды, наплевав на любые спортивные условности. А здесь — прыгай на носочках, держи красивую дистанцию, аккуратно обозначай удары, не бей ниже пояса. Скука смертная. Организм требовал жёсткой работы на поражение, а не этого стерильного танца под счёт.

С английским тоже вышел полный, безоговорочный облом. Катя — наш милый репетитор — закрутила серьёзную, взрослую любовь с Русланом и наотрез отказалась продолжать занятия.

Надо признать, Катька за этот год удивительно преобразилась. Из забитой, вечно смущающейся девчонки в дешёвеньком платьице она превратилась если и не в утончённую принцессу, то в очень даже привлекательную, стильную и уверенную в себе молодую женщину. Сказалось видимо, внимание мужчины.

Да и сам Руслан за время моего отсутствия заметно вырос. Стал крепким, основательным, раздался в плечах. Главное — он наконец-то перестал быть тем унылым пухлым ботаником, который вечно прятался за мамину юбку и вздрагивал от каждого шороха на районе.

Мы встретились с ним в зале бокса у Иваныча, куда Руслан, к моему удивлению, продолжал исправно ходить даже после того, как его перестали прессовать. Оказывается, он там зря времени не терял: вовсю спарринговал с младшим Абросимовым, Костей, и, по словам тренера, даже подавал неплохие спортивные надежды. А вот старшего Абросимова, Серёгу, весной благополучно забрили в армию — отдавать долг Родине где-то на забайкальских рубежах.

— Игорь! Чёрт... Дружище, какими судьбами?! — Руслан буквально просиял, заметив мою фигуру у канатов ринга.

— Попутными, Руслан, попутными, — улыбнулся я, пожимая его неожиданно крепкую ладонь.