На этом всё. Никаких сервантов, никаких комодов и портретов вождей. Чистый, звенящий минимализм будущего в сером $1986$ году.

— Что? — Инна мягко улыбнулась, заметив мое онемение, и аккуратно сбросила с плеч легкий плащ. — Непривычно? Ожидал увидеть склад хрустальных ваз и портрет дедушки Ленина?

— Есть немного... — хрипло выдавил я, медленно проходя вглубь комнаты.

Я подошел почти вплотную к расписанной стене, провел пальцами по прохладной штукатурке, а затем повернулся лицом к окну.

Всю противоположную стену занимал огромный оконный проем. Натянутые струны карниза удерживали невесомые, ослепительно белые шторы. Они были настолько легкими и тонкими, что от малейшего сквозняка взмывали в воздух, вздрагивая и колыхаясь, словно огромные белые крылья сказочной птицы, впускающей в комнату прохладный сентябрьский ветер Амура.

В груди вдруг разлилось такое щемящее, теплое чувство, от которого перехватило дыхание. Все мои внутренние зажимы, рефлексы выживания и вечное напряжение чеховских казарм на секунду просто растворились в этом чистом, светлом пространстве.

Господи... Я же дома.

Впервые за всё это безумное время после переноса я оказался в месте, которое не пыталось задушить меня своей пыльной советской обыденностью. Этот интерьер дышал воздухом моего времени. И создала его девчонка, которая стояла сейчас рядом со мной и с любопытством разглядывала мое лицо

— Нравится? — Марина буквально расцвела в улыбке, и в её глазах на секунду исчезла та настороженность, которую я ловил раньше.

— Спрашиваешь... Еще как.

Я подошел почти вплотную к расписанной стене, провел пальцами по прохладной штукатурке. Прорисовка контуров робота была удивительно точной, кропотливой.

— Я сама это сделала, — тихо произнесла она, встав рядом. — Когда... ну, тогда всё это произошло... Дядя очень за меня испугался. Нашел какого-то умного, закрытого психолога из ведомственных. И тот посоветовал мне начать рисовать. Сказал, что нужно выплеснуть страх на бумагу или холст. А я ведь рисовать вообще никогда не умела. Кисточку в руках со школы не держала. Но потом мне на глаза попался импортный вкладыш от японской жвачки — ну, ты знаешь, моряки их пачками в порт привозят, у нас в институте все с ума по ним сходят.

Я понимающе кивнул. Японские вкладыши с роботами и монстрами в конце $1980$-х ценились у подростков на вес золота.

— Вот, — Марина улыбнулась воспоминаниям. — Я взяла этот крошечный вкладыш, аккуратно расчертила его карандашом на мелкие квадратики. Потом расчертила на такие же большие квадраты всю эту стену штукатурки. И начала потихоньку переносить линии, один в один, как по сетке. Сначала получалось криво, краска текла, я психовала и стирала всё тряпкой... Но потом втянулась. Знаешь, это так затягивает. Сидишь часами, выводишь эти суставы, броню, ракетные шахты на плечах... И в голове становится так тихо-тихо. Все кошмары просто уходят.

— Но как ты решилась выкинуть отсюда всё остальное? — я обвел рукой свободное пространство. — Где все эти полированные советские «гробы», серванты и чехословацкий хрусталь?

Марина негромко, заливисто рассмеялась: — О, это был мой второй этап борьбы с обыденностью! Мне в руки попался старый номер журнала «Техника — молодежи». Там была статья про перспективные интерьеры будущего, про японские квартиры-капсулы и европейский минимализм. Меня словно молнией ударило. Я поняла: не хочу жить в мебельном складе! Дядя помог достать этот зеленый ковролин со склада какого-то ведомственного санатория, диван мы перетянули в тон, а кресла-пуфы я сама сшила из старого брезента и набила пенопластовой крошкой, которую мальчишки с тарного завода притащили. А родители... родители были просто счастливы, что я наконец-то перестала сидеть, закрывшись в своей комнате, и начала хоть чем-то интересоваться. Им было уже всё равно, пусть хоть роботов на потолке рисую, лишь бы улыбалась.

— У тебя талант, Марина, — совершенно искренне сказал я, поворачиваясь к ней. — Настоящий талант.

— Ну... — она заметно засмущалась, поправляя прядь густых темных волос. — Не всем нравится. Дядя, когда первый раз зашел, долго стоял на пороге, крестился и бормотал, что мы строим коммунизм, а построили какую-то японскую явку. Зато мама, когда возвращается с кафедры уставшая, говорит, что в этой комнате дышится легко. Словно воздуха больше.

— Еще бы, — хмыкнул я. — Это же настоящая мечта минималиста. Чистый функционал и свобода.

Марина на секунду замерла, пристально и удивленно разглядывая мое лицо: — Тебе правда всего семнадцать, Пахомов? Ты иногда говоришь такие вещи... «мечта минималиста», «чистый функционал». Ты слишком начитанный для своего возраста.

Я неопределенно пожал плечами, пряча глаза: — Не знаю... Может, в прошлой жизни я был старым, ворчливым архитектором. А может, просто книг правильных в библиотеке много читал.

— Ладно, философ, — она задорно прищурилась. — Кофе будешь? Настоящий, в зернах. Маме из Москвы привезли.

— От кофе я никогда не отказываюсь, — улыбнулся я.

Мы прошли на кухню, и здесь меня ждал очередной сюрприз. Кухня тоже была решена в нетипичном для советских квартир стиле. Никакого унылого белого кафеля и облупившейся масляной краски. Стены были выкрашены в мягкий, глубокий серый цвет, а на одной из них красовался аккуратный, геометрический абстрактный рисунок в оранжево-черных тонах. В углу уютно расположился небольшой мягкий диванчик.

Марина достала из шкафчика небольшую медную турку и старую ручную кофемолку. Она начала засыпать зерна, но делала это как-то неловко, турка выскальзывала из её тонких пальцев.

— Дай-ка я, — мягко сказал я, отодвигая её в сторону. — Уступлю даме право отдыхать.

— Ты умеешь варить кофе? — удивилась она, присаживаясь на угловой диванчик и поджимая под себя ноги.

— Увидишь, — усмехнулся я.

Я взял турку, насыпал свежесмолотый кофе и начал колдовать у плиты. Мой мозг послушно вытащил из глубин памяти старые израильские рецепты, которыми меня когда-то научили арабы в Яффо. Медленный, почти медитативный процесс. Кофе нельзя кипятить — его нужно томить, ловить ту самую тонкую грань, когда темная ароматная пена начинает медленно подниматься к краям медного горлышка. Я поднимал турку над огнем, давая пене осесть, и снова возвращал на конфорку, повторяя этот ритуал трижды, чтобы выжать из зерен весь их плотный, тягучий вкус.

Запах на кухне мгновенно воцарился такой, что можно было сойти с ума от блаженства. Настоящий, густой, с едва уловимой горчинкой.

Марина наблюдала за моими точными, уверенными движениями с явным восторгом: — Боже, Пахомов... Ты варишь кофе так, словно всю жизнь работал бариста в каком-нибудь закрытом стамбульском клубе. Где ты этому научился? Только не говори, что снова в библиотеке прочитал.

— В тайге научили, — беззаботно соврал я, разливая дымящуюся черную жидкость по двум маленьким чашечкам. — Там, знаешь ли, суровые геологи без хорошего кофе по утрам отказываются искать золото партии.

Марина засмеялась, а потом вдруг резко сорвалась с диванчика, убежала в зал и уже через полминуты вернулась, торжественно сжимая в руках пузатую бутылку импортного французского коньяка «Camus».

— Вот! — победоносно заявила она. — Дяде подарили на какой-то юбилей, а он оставил у нас. Мама такое не пьет, а мне одной вроде как не положено. Давай добавим немного «тепла» в наш вечер?

Я сокрушенно покачал головой, разглядывая золотистую жидкость за стеклом: — Эх, Марина... Коньяк — это, конечно, прекрасно. Но к нему бы сейчас лимончик. Без лимона пить такой благородный напиток — чистой воды вандализм.

— А кто сказал, что лимона нет? — она заговорщически подмигнула мне, полезла в глубь новенького дефицитного холодильника «Минск» и вытащила оттуда аккуратный, завернутый во влажную марлю желтый плод. — У мамы на кафедре свои каналы снабжения.

Через пять минут мы уже сидели рядышком на узком кухонном диванчике. На маленьком столике дымился невероятный кофе, в чашках мягко поблёскивал коньяк, а на блюдце исходил соком тонко нарезанный лимон.