— А что про неё думать? — я пожал плечами как можно обыденнее. — Нефть упала. И падать будет дальше. Соответственно, валюты в стране нет и не предвидится. А тут ещё Михаил Сергеевич со своей борьбой за трезвость. Бюджет лишился последних «пьяных» рублей. Денег у вас сейчас — кот наплакал.

— Но ты знал об этом заранее? — резко подал голос от окна дядя Серёжа. В его глазах читалось напряжение.

— Не знал, — ровно ответил я, глядя мимо майора прямо на Зорина. — Догадывался.

— Ты ещё на дне рождения Лили вовсю распинался, что нефть рухнет, а антиалкогольная кампания добьёт экономику, — набычился Пяткин, делая шаг ко мне. — На чём основывались твои выводы? Какая аналитика? Источники?

Я промолчал. Просто продолжал спокойно, не мигая, смотреть на Зорина, полностью игнорируя нависающего майора.

— Ты что, оглох, Пахомов?! — Пяткин начал заводиться.

— Отвечай, Игорь, — негромко, но веско произнёс Зорин.

— Нет у меня никаких выводов и аналитических центров за спиной, — я наконец перевёл взгляд на полковника. — Я же ещё на конспиративной квартире вам говорил: это спонтанные озарения. Накатывает — и я вижу цифры, логические цепочки. Плюс умение читать между строк обычные советские газеты. В них, если знать, куда смотреть, информации больше, чем в ваших закрытых сводках.

Я выдержал короткую паузу и с лёгкой издёвкой глянул на дядю Серёжу:

— Я ведь ещё в прошлом году вам про нефть твердил. И что? Успели принять меры? Сбросить активы? Подстраховаться?

— Нет, — сухо ответил Зорин, и в его голосе мелькнула тяжёлая, государственная горечь. Он коротко взглянул на притихшего майора. — Не успели. Система неповоротлива, Игорь. Но теперь у меня к тебе большая просьба. Как только почувствуешь новое... хм... озарение — сообщай мне. Лично. Мгновенно.

— У меня пока тишина в эфире, — я равнодушно повёл плечами. — Учёба всё время сжирает. Каждый день таскаюсь из Южного на трамваях, в давке, потом пешком по слякоти. Плюс быт, Марина с её практикой. Устаю как собака. Простите, товарищ полковник, но мне сейчас не до великих прогнозов.

Зорин понимающе прищурился:

— Ты хочешь сказать, Пахомов, что бедствуешь и тебе нужна государственная поддержка?

Я молча кивнул. А почему нет? Хотят использовать мой мозг — пусть платят по счетам.

— Но мы ведь помогли тебе с институтом, — вкрадчиво вставил дядя Серёжа, и в тоне снова скользнула циничная ухмылочка. — Поступил без экзаменов, на всём готовеньком.

И вот тут у меня внутри со звоном лопнула последняя струна терпения. Весь накопившийся за месяц яд, вся злость на их Контору, сломавшую мне жизнь, рванули наружу.

— Помогли?! — я резко развернулся к майору. — Вы меня закинули к чёрту на рога! И даже не удосужились придумать нормальную, чистую легенду для школы и соседей! Вы хоть в курсе, какие слухи теперь ходят по моему родному району?! Вся шпана, все девчонки уверены, что я целый год чалился на малолетке по восемьдесят восьмой, за валюту! Из-за вашей лени Ленка считает меня уголовником, а однокурсники шарахаются как от прокажённого!

Майор цинично ухмыльнулся и беззаботно пожал плечами:

— Зато какая естественная легенда прикрытия, Пахомов. Натуральная. Ни у кого лишних вопросов не возникло. А родители твои и так знали, где ты. Так что не разыгрывай тут драму.

Сука. Так это он.

Внутри всё мгновенно заледенело. В эту секунду я отчётливо понял: слух про валютную зону пустил лично дядя Серёжа. Пустил просто так — от оперативной лени или из мелкой, грязной мести за то, что он не знает и никогда не узнает того, что знаю я.

Я медленно поднялся, подошёл к окну, за которым шумел холодный октябрьский дождь. В груди бушевал первобытный, обжигающий огонь. Я прекрасно понимал, что сейчас совершу несусветную, с точки зрения холодной логики, глупость. Но молодой, бурлящий гормонами организм требовал немедленного действия. И если я не сделаю этого сейчас — просто перестану себя уважать.

Я повернулся от окна, натянув на лицо мягкую, примиряющую улыбку. Дядя Серёжа, решив, что пацан сдулся, расслабился и шагнул мне навстречу.

И в этот миг я взорвался.

Чеховская подготовка сработала на чистых рефлексах мышечной памяти. Шаг вперёд, жёсткий разрыв дистанции. Я перехватил его вытянутую руку, уходя с линии возможного удара, подвернул бедро — и с глухим, тяжёлым грохотом впечатал стокилограммовую тушу майора КГБ спиной в паркет.

Дядя Серёжа и охнуть не успел. Я тут же перешёл на болевой замок, выкручивая его правую руку за спину до сухого треска в суставе. Пяткин взвыл от ослепляющей боли. Я уже занёс ногу для сокрушительного удара ботинком в печень...

Бах!

Мощнейший, выверенный удар в солнечное сплетение мгновенно вышиб из меня воздух. В глазах потемнело, лёгкие будто схлопнулись.

Зорин двигался с невероятной, нечеловеческой для его возраста скоростью. Одним точным ударом он сложил меня пополам, заставив жадно хватать ртом воздух, — и тут же наотмашь толкнул в грудь бешено орущего дядю Серёжу, который уже вскочил и с перекошенным лицом тянулся к кобуре под пиджаком.

— Стоять, Пяткин! — ледяным, громоподобным голосом гаркнул полковник, заслоняя меня собой. — Оружие убрал! Живо!

Я с трудом, со свистом восстановил дыхание, разогнулся — и, морщась, всё-таки улыбнулся прямо в перекошенное лицо майора.

— Тебе, майор, в спортзал бы походить, — выдавил я хрипло. — Расслабился ты. Мягкий стал.

— Я тебя... — Пяткин дёрнулся, но тяжёлая рука Зорина уперлась ему в грудь.

— Вместо спортзала, — спокойно продолжил полковник, не повышая голоса, но так, что в кабинете будто похолодало, — я тебя, Пяткин, отправлю в другое место. Сдашь капитану Сазоновой дело Пахомова. И на моё имя — рапорт о переводе. В другое отделение. И не в этом городе.

Дядя Серёжа задохнулся от возмущения, побагровел:

— Илья Игоревич! Да он же первый...

— Не в первый раз закрываю глаза на твои промахи, — холодно отрезал Зорин. — И этот слух про зону — твоя работа, я навёл справки. Испоганил мальчишке жизнь от лени и злости. А сейчас ты и вовсе зарвался. — Он медленно повернулся ко мне, и палец его уперся в мою сторону. — А ты, студент, заруби на носу. Ещё раз поднимешь руку на офицера при исполнении — поедешь не в спецшколу, а лес валить за Полярный круг. И никакие озарения тебя оттуда не вытащат. Понял меня?

— Понял, — спокойно ответил я, опускаясь обратно на стул.

И, несмотря на ноющую боль под рёбрами и трезвое понимание, что только что сглупил по-крупному, — улыбнулся.

Господи, как же я успел соскучиться по этому чувству. Совершенно неприличному, недостойному взрослого человека, постыдному — но такому сладкому. По тому простому, первобытному удовлетворению, когда наконец-то от души заезжаешь гадине в репу. Чехов выбил из меня страх, выбил спесь, но вот эту тёмную, звериную радость — не выбил. Она по-прежнему сидела во мне. И, кажется, никуда уходить не собиралась.

Итак, даже не обращая внимания на выходящего, ссутулившегося майора, Зорин продолжил, будто ничего и не случилось:

— Нефть.

Одно слово. Он произнёс его негромко, разглядывая меня поверх стакана с остывшим чаем, и в этом коротком слове было больше веса, чем во всех угрозах Пяткина. Полковник не давил, не нависал. Он просто смотрел — спокойно, цепко, как смотрит шахматист на доску, — и ждал.

Я мысленно усмехнулся. Вот он, настоящий хищник. Пяткин — мелкая шавка, кусает от обиды. А этот вцепился в единственное, что ему по-настоящему нужно, и не отпустит.

— Нефть, — повторил я. — Что конкретно вас интересует, Илья Игоревич?

— Всё, — просто ответил он. — Куда она пойдёт. Когда. И главное — когда страна снова увидит большие деньги.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Тут можно было осторожно приоткрыть карты — ровно настолько, чтобы показать ценность, но не выдать источник.

— К сорока долларам за баррель она уже не вернётся, — наконец сказал я. — Во всяком случае, надолго — нет. Те жирные времена кончились. Дальше будет пила.