Тут скрывать было нечего, классическая макроэкономика. Я вздохнул и заговорил, глядя на Хвана:

— Всё просто. До начала семидесятых Япония фактически являлась полностью зависимым, сателлитным государством под жестким протекторатом США. Но они разыграли отличную партию. За счет колоссального притока американских инвестиций, покупки передовых западных патентов и лицензий, а также использования дешевой и невероятно дисциплинированной внутренней рабочей силы, они создали мощную базу. Правительство Японии очень грамотно распределяло государственные приоритеты и дешевые кредиты. Сначала они подняли тяжелую промышленность и металлургию, а затем мгновенно перестроились на высокотехнологичный сектор — автомобилестроение и бытовую электронику.

Я сделал короткую паузу, наблюдая за реакцией корейца. Тот слушал внимательно, едва заметно кивая.

— В итоге японцы совершили гигантский экспортный прыжок. Они буквально завалили дешевыми, но при этом качественными товарами рынки Западной Европы и, главное, самих Соединенных Штатов. Они создали колоссальный перекос в международной торговле. И США, получая огромный дефицит своего торгового баланса, сами подписали себе приговор, позволив японским корпорациям доминировать.

Я перевел взгляд на Зорина, а затем снова вернулся к Хвану:

— А теперь Вашингтон решил этот приговор переписать. Подписав соглашение в отеле «Плаза», США принудительно девальвируют доллар. Это их защитная реакция. Они хотят искусственно повысить курс иены относительно доллара — скажем, с текущих 250 до примерно 150иен за один доллар в течение ближайших полутора лет. И тем самым они обрезают крылья японскому экспорту, делая их товары слишком дорогими для американцев. Япония уже через год-два взвоет от этого решения, их перегретая экономика начнет захлебываться, а внутренний фондовый пузырь неизбежно лопнет. Чистый расчет.

Полковник Зорин медленно повернул голову к корейцу. В комнате повисла тишина.

Александр Иванович Хван молчал несколько секунд, буравя меня своим тяжелым взглядом, а затем медленно, очень весомо кивнул полковнику.

Я смотрел на этого аккуратного корейца и внутри у меня крепло четкое убеждение: никакой он не кабинетный аналитик из какого-нибудь НИИ. Слишком жесткая выправка, слишком цепкий, неживой взгляд. Этот Хван — либо глубоко законспирированный «нелегал» КГБ, много лет отработавший в Токио или Сеуле под чужой личиной и только что вернувшийся в Союз, либо куратор высшего звена, который лично держит за горло всю нашу дальневосточную резидентуру. И то, что меня привели именно к нему — показатель того, что Контора ставит на меня свои самые крупные фишки.

— А скажите, Игорь... — начал Хван, слегка подавшись вперед.

— Прошу прощения, Александр Иванович, — тихо, но очень твердо перебил его я, краем глаза заметив, как полковник удивленно приподнял бровь. — Могу я на пару слов перебить наш экзамен и поговорить напрямую с Ильей Игоревичем?

Кореец плавно замолчал, перевел свой нечитаемый взгляд на полковника, и Зорин едва заметно кивнул: — Валяй, Пахомов. Мы внимательно слушаем.

— Вы можете не выходить, Александр Иванович, вы тоже в теме, — сказал полковник,

Я почувствовал, как в эту самую секунду меня медленно, но неотвратимо накрывает ледяная, удушающая волна самого настоящего, первобытного страха.

У меня похолодели пальцы рук, а спина мгновенно стала мокрой.

Боже... Какой же я баран. Каким же круглым, самодовольным, напыщенным идиотом я был всё это время!

Я ведь мерил их своей меркой. Меркой коммерсанта из циничных, шкурных, вороватых девяностых и двухтысячных. Я был абсолютно уверен, что они — обычные «торгаши в погонах», которые почуяли запах гари, поняли, что Союз летит в пропасть, и теперь просто нагло воруют золото, валюту и ресурсы, чтобы набить свои карманы и обеспечить себе сытую старость за кордоном. Я считал их хитрыми частными мародерами.

И именно в этом я фундаментально просчитался.

Если бы Зорин был просто вороватым чинушей, решившим приватизировать провидца из будущего ради личного бездонного кармана, он бы держал меня под тремя замками на глухой конспиративной квартире. Он бы пылинки с меня сдувал, кормил с ложечки и прятал ото всех, чтобы, не дай бог, никто в Управлении даже краем уха не услышал о существовании Пахомова. Он монополизировал бы информацию, потому что в его мире «кто владеет информацией — владеет миром».

Но он привел Хвана. Он открыто делится мной с ведущим аналитиком по восточным рынкам. Хван задает вопросы, Хван оценивает мои макроэкономические расклады. Это значит только одно: секретности внутри их группы нет. Мой статус, мои прогнозы, мои аналитические выкладки — это не частная лавочка Зорина. Это часть огромного, системного, государственного проекта.

Я с трудом сглотнул вставший в горле ком и посмотрел полковнику прямо в глаза:

— Илья Игоревич... Значит, я ошибся. Всё то, что я наговорил вам на той квартире... Насчет торгашей, личных аэродромов в теплых странах и коммерческого передела... Это всё мимо.

Зорин сидел неподвижно, его лицо мгновенно потеряло остатки хмельного тепла, превратившись в застывшую маску.

— Вы не торгаши, — хрипло продолжил я, чувствуя, как мелко дрожат колени. — Вы действительно пытаетесь спасти страну. Вы ищете золото на Енисейском прииске не для себя. Вы выстраиваете эти сложные валютные схемы в Токио не для личных счетов. Вы... вы, мать вашу, патриоты? Вы пытаетесь удержать этот колосс от падения? Или хотя бы подготовить амортизаторы, чтобы при обрушении нас не завалило обломками окончательно? Скажите мне честно, товарищ полковник. Я ведь должен знать, на кого я на самом деле работаю.

— Ты работаешь на Советский Союз, Пахомов, — спокойно, даже как-то буднично произнес он. — На свою Родину, сынок.

Я опустил взгляд на его руки.

И тут меня словно обухом по голове ударило. Твою мать... Где были мои глаза всё это время? Каким же слепым идиотом надо быть!

На левом запястье полковника Зорина тикали простенькие советские часы «Полет» в поцарапанном латунном корпусе. Манжеты его гражданской рубашки под серым пиджаком были слегка обтрепаны, а локти самого пиджака — засалены от долгой работы за канцелярским столом. Из-под брюк виднелись начищенные до зеркального блеска, но старые, со складками на сгибах ботинки — классические военные офицерские полуботинки, которые выдавали по вещевому довольствию.

Передо мной сидел не будущий олигарх. Передо мной сидел нищий фанатик угасающей Империи. Идейный солдат, который за свою тридцатилетнюю безупречную службу на благо Родины нажил только эти протертые локти на пиджаке да казенную квартиру в Хабаровске. И золото они мыли не для швейцарских банков, а для того, чтобы у дышащего на ладан Госплана был хоть какой-то валютный резерв.

— И что теперь? — хрипло спросил я. — Что со мной будет?

— А сейчас, сынок... — Зорин медленно поднялся, поправил лацканы своего старого пиджака. — Ты пойдешь к родителям и скажешь им, что тебя переводят в специализированный спортивный интернат в городе Чехове, под Москвой. Все необходимые документы я подготовлю лично. Завтра же.

— Я не хочу в интернат, — тихо, но твердо ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного отчаяния.

— А тебя никто не спрашивает, Пахомов, — полковник посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах промелькнула брезгливость профессионального чекиста к мелкому спекулянту. — Выбор у тебя небогатый: либо спецшкола под нашим плотным присмотром, либо тюрьма по $88$-й статье за валютные махинации с «видиками». Поедешь на малолетку ломать здоровье, а оттуда — во взрослый лагерь. Выбирай.

Я молчал. В голове творился настоящий хаос. Мой идеальный, выверенный до мелочей план эмиграции только что полетел псу под хвост. Прощай, стоматологический институт. Прощай, тихая учеба в Хабаровске. Прощай, Ленка со своими хрустальными замками семейного счастья... Всё сгорело в один миг.

— Твоя жадность тебя и сгубила, Игорь, — жестко добавил Зорин, подходя к двери. — Но чтобы ты не считал нас грабителями и знал, что слово офицера я держу... Твой брокерский счет в Токио открыт и успешно работает. Можешь делать со своей долей всё, что твоей душеньке угодно.