Я снова достала из кармана золотистый лоскут от чехла для родового кольца и положила на ладонь. При свете ламп он почти медово светился. Тонкая дорогая ткань, которой не могло быть в моих комнатах случайно. Кольцо вынули раньше, чем это положено обрядом. Значит, либо церемонию подменили заранее, либо кто-то очень хотел, чтобы Эстера вошла в зал уже отмеченной знаком выбора. Второй вариант был даже опаснее первого. Если символ подделали раньше слов клятвы, значит, кто-то был уверен, что сам обряд — лишь декорация.

Я убрала лоскут в маленькую резную шкатулку, где раньше хранила письма матери. Письма мне не вернули. Хорошо. Теперь там будет лежать кое-что полезнее жалости.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

На пороге появилась моя старая камеристка Нира. В отличие от тех двух чужих женщин, которых мне поставили днем, Нира служила мне шестой год и умела не задавать лишних вопросов, когда это действительно важно. Но сейчас по ее лицу я видела: вопросов у нее слишком много.

— Леди, вам прислали платье к ужину, — сказала она и указала на чехол в своих руках.

— От кого?

— Из кладовой леди-матроны.

Я усмехнулась.

— Разумеется.

Нира положила чехол на кровать и не сразу убрала руки.

— Вам не нужно туда идти, — сказала она тихо.

— Нужно.

— После того, что они сделали утром…

— Именно после этого.

Она стиснула пальцы.

— Они хотят посмотреть, как вы будете сидеть и делать вид, будто можете это вынести.

— Нет. Они хотят посмотреть, не начну ли я вести себя так, чтобы меня можно было наконец назвать не опасной, а жалкой. Я не подарю им этой роскоши.

Нира отвела взгляд. Я знала ее достаточно, чтобы понять: она боится не моего унижения, а того, что из моей гордости родится что-то еще. Что-то, за что потом начнут наказывать всех, кто рядом.

— Что в платье? — спросила я.

Она расстегнула чехол.

Черное. Сдержанное. Почти траурное, если не знать, насколько дорогой на нем бисер и как точно по линии плеча шит дом Верен. Красивое. Умное. Именно такое платье подают женщине, которой не хотят дать исчезнуть, но хотят, чтобы она запомнила: сегодня она идет не праздновать, а присутствовать.

— Они очень стараются быть вежливыми, — сказала я.

— Может, это и к лучшему, — осторожно заметила Нира. — Когда дом становится слишком вежливым, он хотя бы не режет сразу.

— Ошибаешься. Иногда именно вежливость — самый тонкий нож.

Я начала переодеваться, а Нира застегивала мелкие крючки на спине. Ее пальцы дрожали.

— Ты видела его? — спросила она внезапно.

Я поняла без уточнений.

— Видела.

— И что?

Я помолчала. Нира была одной из немногих, кто с юности наблюдал нас с Кайраном достаточно близко, чтобы заметить: наша история никогда не строилась на громких признаниях и томных взглядах. Нас связывало нечто другое — долг, привычка, молчаливая уверенность рода, что мы когда-нибудь встанем рядом как нечто само собой разумеющееся. Может быть, именно поэтому сегодняшнее предательство било глубже. У нас даже не отняли обещанную любовь. У нас отняли саму основу мира, в котором я жила с детства.

— Он смотрел так, будто сам не до конца понимает, что происходит, — сказала я наконец.

Нира замерла.

— Вы его оправдываете?

— Нет. Но я больше не уверена, что он единственный режиссер этого спектакля.

— Леди, это опасная мысль.

— Все сегодняшнее опасно.

Она закончила с застежками и подала мне серьги — темные, с узкими красными камнями.

— Эти подойдут.

— Да. Чтобы все видели: я не в трауре. Пока нет.

Нира не улыбнулась. Сегодня даже ей было не до моих жестких шуток.

Когда я вышла в коридор, праздничный гул уже поднимался из нижнего зала. Музыка. Смех. Звон посуды. Дом делал все, чтобы притвориться: утренний обряд не был скандалом, а лишь красивым отклонением от ожидаемого сценария. Я шла по лестнице медленно, не потому что боялась. Потому что не собиралась выглядеть женщиной, бегущей навстречу собственной боли.

У входа в Большую трапезную стояли два факельщика. Они распахнули створки передо мной без команды, и я сразу поняла, почему. Внутри уже знали, что я не исчезла.

Зал был залит золотым светом. По длинным столам тянулись чаши с фруктами, темные бутылки южного вина, серебряные блюда с мясом и горькими травами. На возвышении в дальней части стоял главный стол рода. Там, под тяжелыми знаменами и резными драконьими головами, сидели те, кто сегодня имел право выглядеть хозяевами чужих судеб.

Именно туда и был прикован первый взгляд каждого, кто вошел бы следом за мной.

Эстера уже сидела справа от Кайрана.

В том же белом платье, лишь сверху ей набросили тонкий светлый плащ. Кольцо оставалось на пальце, и даже издали я увидела, что вокруг него кожа все еще красная. Она держала руку слишком прямо, словно старалась не сгибать суставы. На лице — безупречное спокойствие. На шее — моя цепь с темным камнем, подаренная матерью три зимы назад.

Этого я не ожидала.

На секунду у меня действительно перехватило дыхание.

Не потому, что стало больнее. Потому что чужая наглость вдруг переступила черту, за которой оскорбление уже не требует терпения — только счета.

Кайран заметил меня сразу. Я увидела это по тому, как замер его бокал в воздухе. Совсем ненадолго. Потом он поставил его обратно, и лицо снова стало спокойным. Но Эстера уловила его движение и тоже повернула голову.

Улыбка на ее губах не исчезла.

Это была ошибка.

Если бы она отвела взгляд, если бы притворилась смущенной, если бы выглядела женщиной, которую тоже поставили в опасную роль, я, возможно, увидела бы в ней не только врага. Но сейчас, сидя в моих украшениях, с моей осанкой, за моим столом, она позволила себе смотреть на меня как победительница.

Я прошла в зал до конца.

И только когда слуга попытался отвести меня к дальнему боковому столу, остановилась.

— Где мое место? — спросила я достаточно громко, чтобы услышали не только он и я.

Молодой слуга побледнел.

— Леди… вам приготовили место здесь.

— Я вижу, что здесь. Я спрашиваю: где мое?

Шепот по залу поднялся мгновенно. Не громкий. Злой от предвкушения.

К столу уже спешил лорд-распорядитель. По его лицу я поняла, что именно этого он и боялся.

— Леди Элинар, прошу, не осложняйте вечер, — проговорил он сквозь зубы с улыбкой, предназначенной для публики.

— Я не осложняю. Я уточняю. Сегодня утром мое место оказалось у вдов. Сейчас меня сажают к младшим линиям. Мне просто интересно, насколько далеко простирается фантазия дома в вопросах моего перемещения.

— Ваше новое положение требует…

— Осторожнее, — сказала я тихо. — Вы сейчас произнесете что-то, за что потом придется отвечать не только передо мной.

Он осекся. В зале стало так тихо, что я услышала, как потрескивает смола в одном из факелов.

Тогда заговорила Иара с возвышения:

— Элинар. Сядьте за этот стол.

Голос был ровным. Не приказ. Но и не просьба.

Я подняла на нее взгляд.

— По какому праву на мне сегодня меняют места чаще, чем блюда на праздничном столе?

Несколько человек опустили глаза. Хорошо. Значит, даже среди них еще не все умерло.

— По праву необходимости, — ответила Иара.

— Необходимости для кого?

И прежде чем она успела сказать хоть слово, раздался другой голос.

— Для меня.

Кайран поднялся.

Просто встал — и этого хватило, чтобы половина зала перестала дышать. Он не кричал, не делал резких жестов, не смотрел на меня с яростью или теплом. Но само его движение было таким, как будто он разрезал пополам весь тщательно выстроенный вечер.

— Элинар сядет за верхний стол, — произнес он.

Лорд-распорядитель побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно.

— Милорд, это может быть неверно истолковано…

— Тогда не истолковывайте неверно.

Он сказал это спокойно, почти лениво. Но в его голосе было то ледяное драконье железо, после которого даже самые умные обычно предпочитают не спорить.