— Что значит — через тебя?

Я положила коня обратно на стол слишком резко.

— То и значит. Северная галерея тоже была в списке, Кайран. Как и лекарская. Как и часовня. Как и башня. Они не просто не хотели, чтобы мы были рядом. Они изучали, в каких местах ваша память и тело прорываются быстрее. Неужели вы до сих пор не понимаете, что ваш сегодняшний “нужно показать тебе одно место” уже наполовину продиктован именно этой логикой?

Он замер.

Потом медленно посмотрел вокруг, будто только сейчас по-настоящему увидел галерею не как привычное место, а как отмеченную точку на чьей-то карте.

— Я не думал об этом.

— Конечно. Именно на это они и рассчитывали.

— Но я позвал тебя не из-за…

— Знаю. Вы позвали, потому что что-то в вас само выбрало место, где легче вспоминать. И это как раз хуже всего.

Повисла тишина. Тяжелая, живая.

Кайран провел рукой по лицу, потом посмотрел на деревянного коня так, будто тот оскорбил его самим фактом своего существования.

— Что в лекарской? — повторил он тише.

Я подошла к окну, чтобы не стоять так близко. Снаружи за стеклом лежала ночь, в которой можно было спрятать взгляд хотя бы на несколько секунд.

— Вы не вышли, когда лекарь велел вам уйти.

— Это я уже понял.

— Да. Но вы не просто не вышли. Вы сидели на полу у моей кушетки почти до рассвета. Молчали. Думали, что я сплю. Потом взяли мою руку — ту, что не была сломана — и назвали меня Линой. Так, будто это имя для вас тогда было не случайной нежностью, а чем-то уже привычным внутри.

Я слышала, как он дышит за моей спиной.

Ни слова.

Значит, слушает.

— Потом, — продолжила я, — вы сказали, что если бы я действительно тогда разбилась на том склоне, вы бы не простили себе не саму потерю. А то, что последние месяцы слишком долго делали вид, будто между нами ничего не меняется и вам так спокойнее.

Я замолчала.

Потому что дальше было то, о чем я сама думала слишком редко и слишком осторожно.

— И?

Это прозвучало почти шепотом.

Я закрыла глаза.

— И потом вы меня поцеловали.

Тишина стала полной.

Даже ветер за окном, кажется, перестал шевелиться.

— Что? — спросил он очень тихо.

— Вы слышали.

— Нет.

— Да.

Он сделал еще шаг. Я это почувствовала кожей.

— И ты молчала об этом все время?

Я резко обернулась.

— А вы хотели, чтобы я бегала за вами по дворцу и умоляла вспомнить? “Милорд, когда-то вы ночью в лекарской решили, что со мной уже нельзя играть в спокойную правильность, а потом кто-то выжег это у вас из головы, не хотите ли обсудить?” Так, по-вашему?

Он смотрел на меня так, будто у него из груди вынули что-то важное тупым ножом.

— Элинар…

— Нет. Не надо этого тона.

— Какого?

— Того, где мне внезапно полагается беречь вас от того, что с вами сделали, нежнее, чем вы берегли меня, когда у вас еще был выбор.

Он отступил на полшага. И в этом движении было не высокомерие. Удар.

Правильно.

Наконец-то.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Значит, в лекарской было это. А после охоты?

Я рассмеялась коротко и устало.

— Вы действительно решили, что если пережили одну дыру, можно сразу полезть во вторую?

— Мне нужно знать.

— Нет. Вам нужно научиться жить с мыслью, что в вас есть пустые места, где когда-то было слишком много меня. Это разные вещи.

Он подошел к камину и оперся ладонями о полку, как делал всегда, когда гнев и боль в нем искали форму. Но на этот раз я видела: дело не только в утрате воспоминаний. Дело в том, что теперь он уже не мог притворяться, будто между нами все было только удобной будущей помолвкой, а потом — просто политической заменой. Нет. Что-то настоящее прорывалось раньше. И именно это кто-то выжигал.

— Значит, все это время, — произнес он медленно, — я жил рядом с тобой уже после того, как пересек ту границу. И даже не знал этого.

— Да.

— И ты смотрела на меня, зная.

— Да.

— Почему не сказала?

Я уставилась на него.

— Вы серьезно?

— Ответь.

— Потому что я не собиралась сама возвращать вам то, что вы у меня отняли вместе с памятью. Хоть и не одни. Потому что если мужчина забывает женщину именно в тех местах, где перестал быть с ней просто правильным, это не ее обязанность бегать и чинить его трещины. Потому что мне было больно. Достаточно?

Он закрыл глаза.

— Да.

— Хорошо.

Некоторое время мы молчали.

Камень остывал. Огонь в камине шел низко, почти не трещал. В дальнем конце галереи качнулась тень от светильника.

Потом Кайран сказал:

— После охоты тоже был поцелуй?

Я выдохнула. Почти со злостью.

— Вот видите? Я же говорила. Вы идете не туда.

— Ответь.

— Да.

Он открыл глаза.

— И?

— И вы потом смотрели на меня так, будто сами не знали, что делать с тем, что уже переступили. И это, между прочим, был один из немногих честных ваших взглядов до всей этой катастрофы.

Он провел рукой по затылку.

— Я не помню.

— Я знаю.

— Но тело…

Он осекся.

Я подняла бровь.

— Что — тело?

— Когда ты вошла, — сказал он тихо, — я с самого начала чувствовал, что в этой галерее с тобой не стоит стоять близко. Но не понимал почему.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается то самое опасное раздражение. Потому что он был прав. Место уже работало. Память тела, пространства, связки — все это уже начинало идти впереди головы.

Рианна предупреждала.

И вот теперь это стояло передо мной живым фактом.

— Именно поэтому я и пришла сюда не для того, чтобы отдавать вам еще больше, — сказала я. — Это место уже и так делает за нас слишком многое.

Он понял. Не сразу. Но понял.

Я увидела это по тому, как изменилось его лицо.

— Ты боишься, — сказал он.

— Да.

— Меня?

— Нет. Того, что здесь слишком легко можно перепутать правду с тем, как ее вытаскивает место.

Он очень медленно кивнул.

— И потому ты держишься так далеко.

— Да.

— Даже сейчас.

— Особенно сейчас.

Он оттолкнулся от камина и подошел к столу. Взял ленту. Ключ. Коня. Потом аккуратно сложил все обратно, как будто эти вещи уже перестали быть просто уликами и стали чем-то хуже — живыми доказательствами того, что у него забрали не абстрактную память, а части собственной способности выбирать.

— Значит, — сказал он, — если бы мне вернули все сразу, я бы понял, что сам давно пересек границу раньше обряда.

— Да.

— И тогда подмена Эстеры выглядела бы не просто жестокостью, а прямым взломом моей жизни.

— Да.

Он снова посмотрел на меня.

— Почему ты не ушла раньше?

Этот вопрос ударил неожиданно.

Потому что был не про долг, не про месть, не про схему. Про меня.

— Куда? — спросила я.

— Из этого дома.

— Вы правда не понимаете?

— Хочу услышать.

Я шагнула ближе. Не для близости. Для точности.

— Потому что это мой дом тоже. Потому что меня растили здесь под каждую нишу, под каждый огонь, под каждый ритуал. Потому что если бы я ушла, они бы получили не просто пустую комнату. Они бы получили право сказать, что я сама не выдержала, сама отказалась, сама освободила место для правильной женщины. И еще потому, что слишком долго надеялась: даже если вы меня предали, в вас все равно осталось достаточно собственного, чтобы однажды это начало рваться обратно. Как сейчас.

Он смотрел так, будто хотел запомнить каждое слово заново, уже без чужой выжженной руки между нами.

— А если бы не начало?

— Тогда я бы все равно не стала любовницей собственного прошлого.

Он нахмурился.

— Что это значит?

Я улыбнулась очень коротко и очень зло.

— Это значит, Кайран, что я не собираюсь соглашаться на тайные ночи, поздние объяснения, случайные прикосновения и ту вашу часть, которая теперь вдруг просыпается из-за трещин в памяти, если при свете дня у меня продолжают красть имя, роль и право. Я не стану женщиной, которую вспоминают телом в опасных местах, а потом снова теряют в удобной политике утром.