Она помолчала. Потом неожиданно спросила:

— Вы правда читали договор?

— Да.

— И все поняли?

— Достаточно, чтобы перестать верить в сказку о любовном выборе.

Она горько усмехнулась.

— Эту сказку я тоже уже почти перестала любить.

Это «тоже» прозвучало так устало, что я впервые почувствовала не раздражение, а пустую, сухую трещину внутри. Мы сидели в одной комнате, каждая по-своему раненая этим домом, и все равно между нами было слишком много причин ненавидеть друг друга дальше.

— Тогда давайте без сказок, — сказала я. — Кто именно учил вас мне?

Эстера посмотрела в огонь.

— Если отвечу, вы что сделаете? Пойдете к Иаре? К Кайрану? Устроите еще одну сцену в зале?

— Нет. Сначала проверю, не врете ли вы.

— Честно.

— Я теперь иначе не умею.

Она долго молчала. Потом подняла на меня взгляд.

И в этом взгляде я снова увидела страх. Не обычный. Не поверхностный. Очень старый. Такой, какой появляется у человека, если его долго и методично учили: лишнее имя, сказанное не тому уху, может стоить кому-то слишком дорого.

— Не один человек, — сказала она наконец. — Несколько.

— Имена.

— Леди Морайя приносила мелочи. Говорила, как вы держите чашку, какие книги любите оставлять открытыми, где предпочитаете сидеть за светом, как говорите с теми, кого терпеть не можете.

Я кивнула. Это уже было похоже на Морайю. Мелкая, жадная, внимательная к поверхностям.

— Дальше.

— Лорд-распорядитель говорил, что дому будет легче, если новая хозяйка не станет казаться слишком чужой. Он следил за тем, чтобы мои покои переставляли «по вашему вкусу». Он же велел принести ваши ткани в восточное крыло раньше времени.

— Тоже ожидаемо.

— Но это не все.

Я молчала.

— Некоторые вещи говорила Иара.

Слова прозвучали почти шепотом.

Я почувствовала, как по коже проходит лед.

— Какие именно?

— Что вы слишком много лет жили как уже признанная. Что у слуг тело запоминает быстрее головы. Что дом дышит запахами и привычками, а не красивыми клятвами. Что если меня к нему не приучить заранее, он сам будет все время тянуться не туда.

Я медленно выдохнула.

Рианна была права. Это была не просто мелкая дворцовая возня. Это была схема. Целая. Осознанная. И Иара в ней не просто молчала в стороне.

— Кто научил вас моим словам? — спросила я.

Эстера отвела взгляд.

— Иногда они давали ваши старые письма.

У меня потемнело в глазах.

— Какие письма?

— Те, что вы писали в дом матери, когда были младше. Не все. Отрывки. Мне говорили читать и запоминать, как вы строите фразы, когда злитесь и когда хотите быть вежливой холодно.

— Где они были?

— У распорядителя. Иногда у Иары.

Я стиснула край столика так, что ногти впились в дерево.

Вот почему мои письма пропали. Вот почему некоторые выражения звучали у нее как чужая кожа, надетая на живое горло. Они не просто подслушивали меня. Они кормили ею другую женщину по кускам.

— Сколько времени? — спросила я.

— Что?

— Сколько времени вас учили этому?

— Недели.

— Сколько?

Она колебалась.

— Сначала понемногу. С осени. После того как стало ясно, что день выбора действительно приблизился.

Осени.

То есть они начали не в последний момент. Они готовили ее заранее. Пока я еще жила в уверенности, что мне просто предстоит тяжелая, но понятная церемония, они уже репетировали мою замену по частям.

— А кольцо? — спросила я.

Эстера побледнела сильнее.

— Что кольцо?

— Когда его надели на вас впервые?

Она молчала.

— Эстера.

— За день до обряда.

Я закрыла глаза на секунду.

— Где?

— В малой ритуальной комнате за внутренней часовней.

— Кто был там?

— Жрец. Иара. Лорд-распорядитель. И…

— И?

— Кайрана не было.

Это уже не удивило. Почти.

— Вы знали, что так нельзя?

— Конечно, знала. Я не идиотка.

— И все равно позволили.

— А что мне оставалось? Сказать нет и вернуться в южный дом, который уже поставил на меня все, что у него было? После того как меня сюда привезли как долг, нарядили как надежду и объяснили, что теперь от моей кожи зависит, расплатится род или пойдет ко дну? Вы все время говорите так, будто у меня была роскошь выбора.

Она сказала это резко, почти зло, и в голосе впервые не было ни одной чужой интонации. Только она сама. И это, как назло, делало ее живой. Слишком живой для удобной ненависти.

— Нет, — сказала я тише. — Я уже не думаю, что у вас была роскошь. Но у вас был момент, когда вы могли прийти ко мне раньше.

Эстера посмотрела на меня долго. Потом совсем тихо произнесла:

— А вы бы поверили?

Я не ответила.

Потому что честный ответ был неприятным.

Нет. Не поверила бы. Возможно, рассмеялась бы ей в лицо. Возможно, сочла бы красивой южной лгуньей, которая пытается заранее вызвать жалость. Возможно, вообще решила бы, что это очередная тонкая игра.

Она заметила мое молчание и горько улыбнулась.

— Вот именно.

Снова тишина.

На этот раз более тяжелая. Не враждебная. Хуже. Почти человеческая.

— Покажите руку, — повторила я.

Эстера посмотрела так, будто хотела отказать просто из упрямства. Потом, видимо, устала даже от него.

Медленно размотала белую повязку.

Кожа вокруг пальца была красной, воспаленной, в двух местах — почти темной. Не гниль. Но уже не просто ожог. Кольцо действительно не отпускало след. Как будто вцепилось в то, что не могло носить на себе спокойно.

Я почувствовала не торжество, а холодную, пустую ярость на тех, кто довел до этого.

— Лекарь что сказал?

— Что нужно терпеть и не раздражать руку.

— Какой умный совет. Жаль, в этом доме им лечат все подряд, от ожога до предательства.

Эстера неожиданно тихо фыркнула. Почти смех. Очень короткий. Я сама не сразу поверила, что услышала его именно в этой комнате.

Потом она увидела, что я смотрю на нее, и тут же снова стала настороженной.

— Не обольщайтесь, — сказала она. — Мы не подруги.

— Боже упаси.

— Хорошо.

— Но вы напуганы.

Вот теперь она действительно напряглась.

— Нет.

— Лжете.

— Вам так хочется этого?

— Нет. Мне просто уже надоело видеть женщин, которых этот дом ставит на доску как фигуры, а потом удивляется, что у них начинают дрожать руки.

Она очень медленно вдохнула.

— Да, — сказала наконец. — Я напугана.

Это было сказано почти беззвучно.

Но я услышала.

И именно в этот момент моя ненависть впервые дала трещину.

Не исчезла. Не смягчилась. Просто перестала быть удобной прямой линией. Потому что передо мной сидела не только соперница. Передо мной была женщина, которая уже понимала, что на ней сходится слишком много чужих долгов и слишком мало настоящего выбора.

— Чего именно вы боитесь? — спросила я.

Она не ответила сразу. Потом посмотрела на свою руку.

— Что если они не смогут окончательно заставить дом принять меня, они просто найдут другой способ сделать так, чтобы вас здесь не осталось.

Я молчала.

Она подняла глаза.

— И что если это произойдет, мне все равно не станет легче. Потому что тогда я останусь здесь не победительницей. Просто следующей женщиной, которую будут подгонять под форму до тех пор, пока тоже не начнет рвать по швам.

Страх в ее глазах был уже не тем, который можно было назвать слабостью. Это был страх человека, который впервые увидел стенки своей клетки целиком.

— Вам угрожали? — спросила я.

— Нет прямо.

— А косвенно?

— В этом доме все косвенно. Разве вы сами не заметили?

Я усмехнулась без веселья.

— Да. Заметила.

— Мне говорили, что если я сорву исполнение старого обязательства, это ударит не только по мне. По матери. По брату. По остатку южного дома. По людям, которые и так еле удержались после последних долгов.