Бывший приглядывающий медленно выдохнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на неохотное уважение. Но упрямства в нем меньше не стало.

— Ладно, хозяйка, — с легким нажимом произнес он, беря Эдмунда под уздцы. — Пойдемте, я покажу вам ваши «владения». Посмотрим, сколько дней вы протянете, прежде чем сбежите обратно к мамочке.

— Не дождетесь, Нейтен, — ответила я, выравнивая Оскара и пуская его следом за ним к конюшням. Первый раунд нашего противостояния остался за мной. Но я кожей чувствовала: этот мужчина станет моим самым главным, самым опасным и самым желанным испытанием в Кленовой долине.

Особняк Кленовой долины встретил меня гулким эхом и запахом старого дерева, высохшей лаванды и пыли. Когда Нейтен оставил меня у парадного крыльца, коротко бросив: «Занимайся обустройством, хозяйка, у меня полно работы в левадах», я лишь молча кивнула. Мне не нужна была его жалость или помощь.

Внутри дом оказался куда просторнее, чем выглядел снаружи. Огромный холл с деревянной винтовой лестницей вел на второй этаж, а на первом располагались просторная гостиная с камином, зачехленная мебель и библиотека, чьи окна выходили прямо на конюшни.

— Ох, батюшки, неужто и правда новая хозяйка пожаловала? — раздался со стороны кухни тихий, кряхтящий голос.

Из полумрака коридора вышел невысокий, крепкий старик в потертом фартуке и с седой окладистой бородой. Его добрые, окруженные морщинками глаза смотрели на меня с искренним любопытством. В руках он держал связку старых ключей.

— Здравствуйте. Я Жаклин Элфорд, — улыбнулась я, чувствуя, как от одного вида этого человека на душе становится теплее.

— Ну надо же, дожили! А я дядюшка Барнаби, местный конюх, да и за домом приглядываю, когда Нейтен на дальних пастбищах, — старик приветливо поклонился. — Дед-то твой, покойный лорд, хорошим человеком был. Мы уж думали, заберет граф Терон наши земли, пустит всё с молотка. Нейтен-то парень гордый, из кожи вон лезет, чтобы лошадей прокормить, да разве один против министерских и графа выстоишь? А ты, гляжу, девка с характером. Конь у тебя знатный, вороной! Нейтен сразу приметил, хоть и ворчал.

— Мы отстоим это место, дядюшка Барнаби, — твердо пообещала я. — Подскажите, где я могу устроиться?

— Да выбирай любую комнату на втором этаже, дочка. Там три спальни. Нейтен-то внизу живет, в левом крыле, у него там свой вход ближе к конюшням, чтоб к коням по ночам бегать, если что. Так что наверху ты сама себе хозяйка. Пойду я, дрова для титана принесу, надо бы тебе воду согреть с дороги.

Поблагодарив Барнаби, я поднялась на второй этаж. Мои чемоданы, привезенные утренним дилижансом, уже стояли в коридоре. Осмотрев все три комнаты, я остановила свой выбор на угловой спальне в конце коридора. Она была самой светлой: огромные окна полукругом выходили на восточную сторону, откуда открывался потрясающий вид на левады, где сейчас как раз гарцевал Эдмунд под седлом Нейтена.

Мне было двадцать три года — возраст, когда в столице девушек уже вовсю считали засидевшимися в невестах, если они не вышли замуж. Но меня манили не балы, а свобода. И эта комната пахла свободой.

Следующие три часа пролетели незаметно. Я стащила пыльные чехлы с огромной кровати под балдахином, обнаружив под ними отличный матрас. Достала из чемоданов свое постельное белье из плотного белого хлопка, пушистые пледы плетения крупной вязки, расставила на каминной полке любимые книги, несколько подсвечников и флаконы с парфюмом. Из потайного ящичка достала шёлковый халат глубокого изумрудного цвета — подарок на прошлый день рождения. Комната мгновенно преобразилась, наполнившись моим личным уютом.

Тело после трех дней в седле ныло и требовало отдыха. К счастью, дядюшка Барнаби не обманул: из крана в примыкающей к спальне ванной комнате потекла практически кипящая вода. Ванна здесь была роскошной — глубокая, на гнутых львиных лапах, из потемневшей от времени латуни.

Я щедро плеснула в воду лавандового масла, разделась и с блаженным вздохом погрузилась в обжигающую, ароматную пену. Горячая вода мгновенно расслабила уставшие мышцы. Я прикрыла глаза, подложив под голову свернутое полотенце, и полностью растворилась в тишине усадьбы, нарушаемой лишь тихим потрескиванием дров в водогрейном титане.

Сколько я так пролежала — не знаю. Из полудремы меня вывел резкий, отчетливый стук захлопнувшейся двери в спальне.

Я распахнула глаза, сердце испуганно подпрыгнуло в груди. — Барнаби? — позвала я, приподнимаясь в воде. Пенный замок едва прикрывал мою грудь.

Вместо ответа в коридорчике спальни раздались тяжелые, уверенные шаги. Мужские. Тяжелая дубовая дверь в ванную комнату, которую я по глупости забыла запереть на задвижку, резко распахнулась.

На пороге стоял Нейтен. Он уже успел переодеться после работы в чистую белую рубашку с расстегнутым воротом, но в руках держал стопку чистых полотенец, очевидно, взятых из бельевого чулана. На его лице застыло выражение полной растерянности, которое в долю секунды сменилось чем-то совершенно иным. Огненным. Темным. Опасным.

Он не знал, какую комнату я выбрала. Барнаби не успел ему сказать, и Нейтен по привычке занес белье в ту спальню, которая обычно пустовала.

Мы оба замерли. Взгляд его карих глаз, полыхнувших золотом в полумраке ванной, медленно скользнул по моим обнаженным плечам, ключицам и опустился ниже, туда, где сквозь редеющую белую пену угадывались соблазнительные изгибы моего тела, розовые ореолы груди и тонкая талия. В воздухе мгновенно воцарилось такое оглушительное, густое чувственное напряжение, что мне показалось, будто температура в комнате подскочила еще на десяток градусов.

Ему было двадцать пять. Мужчина в самом расцвете своей силы, крепкий, с четко очерченными мускулами рук, которые сейчас напряглись, сильнее сжимая полотенца. Его дыхание заметно участилось.

— Выйди... — мой голос сорвался на сиплый шепот, хотя мне хотелось кричать. На щеках вспыхнул пунцовый румянец — не то от стыда, не то от того, как он на меня смотрел. Этот взгляд буквально раздевал меня, заставляя кожу покрываться крупными мурашками вопреки горячей воде.

Нейтен сглотнул. Его кадык дернулся. Вместо того чтобы сразу развернуться, он сделал короткий шаг вперед, словно завороженный зрелищем моей мокрой, сияющей кожи и разметавшихся по краям ванны рыжих волос. На мгновение мне показалось, что он сейчас подойдет и коснется меня. Между нами словно натянулась невидимая струна, готовая лопнуть от любой искры.

— Прости, — наконец глухо, хрипло выдавил он.

Нейтен резко развернулся, едва не уронив полотенца, шагнул обратно в спальню и с грохотом закрыл за собой дверь.

Я осталась сидеть в воде, тяжело дыша и прижимая руки к бешено колотящемуся сердцу. Мое тело до сих пор помнило тепло его взгляда. Это была не просто неловкость. Это была чистая, концентрированная страсть, которая напугала и одновременно возбудила нас обоих.

К ужину я спускалась с высоко поднятой головой, хотя внутри всё дрожало от волнения. Я надела простое, но элегантное закрытое платье темно-зеленого цвета, а влажные волосы собрала в тугую косу.

В столовой на первом этаже дядюшка Барнаби уже накрыл стол: простая глиняная посуда, запеченный картофель с мясом и свежий хлеб. Нейтен уже сидел за столом. При моем появлении он резко поднялся, демонстрируя идеальные столичные манеры, которых я от него никак не ожидала.

Ужин проходил в полном молчании. Барнаби тактично удалился, оставив нас наедине. Наконец, когда с едой было покончено, Нейтен отодвинул свой бокал с водой и посмотрел мне прямо в глаза. На его лице не осталось и следа дневной насмешливости.

— Жаклин, — заговорил он, и его низкий голос заставил меня вздрогнуть. — Я хочу извиниться за то, что произошло наверху. Я действительно не знал, какую комнату ты займешь. Старик не предупредил меня. Мои действия не имели под собой умысла оскорбить твою честь.