Почти стыдно, да. «Мафия», сказала же тоже.

— А откуда тогда такой вот… простой мужик, убивший собутыльника, может узнать адрес нужного ему человека?

Я посмотрела на Настю, на часы и поняла, что сова вот-вот от зависти просто грохнется со стены. Не потому что она китайская, шары ей отрисовали на совесть, по циркулю. Но диаметр подкачал.

— Ирина, сколько вам лет?

— Двадцать семь, — сказала я даже с каким-то вызовом.

— Тогда диски с базами на развалах вы не застали, — засмеялась Эльвира. — Все, чего люди так боятся, давно слито в сеть и стоит не так и дорого, а то и вовсе бесплатно. Иначе бы вам, как и мне, продавцы всякой дряни не звонили.

Я мало что поняла из ее слов — какие диски, какие базы, какие развалы, какая дрянь? Но, судя по тону, Эльвиру опять ничего не смутило. Пустяки, дело-то житейское, как говорил один мужчина в самом расцвете сил. Ничего, из-за чего мне нужно было бы подрываться и уходить в лес. То есть отец легко мог узнать мое место жительства, телефон и…

Про Машу тоже мог узнать?..

Настя хоть отмерла, откинулась на спинку стула. Я быстро переложила телефон в другую руку, вытерла мокрую ладонь о джинсы. Сколько еще будет длиться эта пытка?

— Можно еще вопрос? Может ли отец требовать, чтобы дочь прописала его к себе? Пустила жить в свою квартиру?

— Она собственник? — деловито уточнила Эльвира, мгновенно переключившись с рецидивистов на жилье, и я тоненько, беззащитно угукнула. Что я должна у нее спросить, чтобы она хотя бы удивилась? — Если собственник, то только ей решать, кому предоставлять право пользования своей жилплощадью.

Настя закрыла лицо ладонями. Пока не до нее, но, что бесспорно, обо мне она сейчас многое узнает.

— Есть нюанс, — добавила Эльвира, и я едва не выронила телефон. Лучше бы она не страдала сегодня желанием облагодетельствовать весь мир и великодушно промолчала, а я пожила бы в стеклянном шарике светлых иллюзий. Хоть несколько, черт побери, дней. Мне нужна эта пауза, почему мне ее не дали? — Если нетрудоспособный родитель докажет, что он нуждающийся, он может требовать с ребенка алименты, и сразу должна предупредить — процесс в таком случае будет непрост. — А затем она справедливо упрекнула меня в лоб: — Ирина, почему вы не рассказали мне об этом раньше?

— Я не знала об этом, Эльвира, — тихо призналась я. — Я думала, что он… умер. Я надеялась, что так и есть.

Сейчас я шагну в пропасть.

— Это мой отец, он убил мою мать, а теперь он нашел меня и хочет… остаться в моей жизни.

Настя отняла от лица руки, внимательно вслушивалась в разговор. Мой недорогой телефон выдавал все мои тайны окружающим, но Эльвира профессионально говорила слишком тихо, чтобы Настя могла что-нибудь разобрать. Ей это, конечно, не нравилось, но протестовать она не могла.

— Имя, фамилия, отчество, дата рождения вашего отца, — быстро проговорила Эльвира, сгоняя откуда-то Тиффани и чем-то щелкая. — У него какое-то имущество было?

Я проблеяла все, что она просила, под проворный стрекот клавиатуры, и добавила:

— Насколько я знаю, не было. Я унаследовала квартиру после смерти мамы, пыталась ее продать, никто не покупал, а дом потом снесли. Там я была единственная хозяйка, а до меня — мама. Это я знаю точно, я получила компенсацию за снос…

Настя налила себе из заварочного чайника давно остывший крепкий чай и отпивала его, не разбавляя. В глазах ее застыла немая мольба прекратить разыгрывать перед ней дешевую мелодраму. Я ее понимала — мне самой все представлялось грошовым фарсом.

Жаль, что никак не мелькнула мафия. Всесильный босс прессует мать-одиночку, потому что сценарная группа убеждена — людям понравится. А потом, конечно, отец-убийца окажется невиновен, а мафиозо притащит матери-одиночке руку и сердце.

В исполнении мэтра черной комедии — руку и сердце заклятого врага, в остальных вариантах… какая сахарная гадость. Особенно если ты знаешь, что в жизни все это близко не так. Мерзко, страшно и отвратительно.

Я отвечала на бесконечные вопросы, стараясь ничего не напутать, а Эльвира быстро печатала и засыпала меня новыми вводными. Я ощущала себя как нейросеть, которая начала глючить, но сообщала информацию, не признаваясь, что все очень плохо и лучше бы ей заткнуться уже наконец. Знала я немного, помнила и того меньше, не собиралась вспоминать и «прорабатывать» травмы отказывалась. Пусть те, кому вообще рассудок не ценен, спустя шестнадцать лет смакуют подробности, о которых нормальные люди предпочитают забыть.

То, что я должна была помнить, я помнила. Даты, имена, какие-то «юридические факты», как обозвала их Эльвира.

А для меня это жизнь. То, что если я вдруг выведу в памяти, потом не истреблю.

— Я резюмирую, чтобы вам было понятно, — наконец самодовольно отозвалась Эльвира. — После смерти вашей мамы вы унаследовали квартиру, так как ваш отец был признан недостойным наследником и доли в наследстве лишен. То, что ваша мама приватизировала квартиру только на свое имя, несколько нетипично, поэтому я предположила, что у вашего отца уже было исчерпано право на приватизацию. Я оказалась права. Теперь у меня для вас три хорошие новости.

Мне кто-то способен принести добрую весть?

— Что за недвижимость у вашего отца, я не знаю. Это вы выясните сами, я не уверена, что там хоромы, но что-то есть. Я скину координаты нотариуса, но лучше сама с вами съезжу, так мне будет проще потом работать. Нам придется восстанавливать срок вступления в наследство, но это мелочи. Отсюда вторая хорошая новость: кто бы к вам ни пришел, Ирина, это не ваш отец. Ваш отец скончался восемь лет назад.

Это было неожиданно. Но туда ему и дорога.

Он умер. Умер. Умер. Его больше нет. Уверена, найдутся люди, которые меня осудят — да вон, собственно, Настя! Но я испытала что-то близкое к радости освобождения изможденного пленника из тяжелых кандалов. Пока нет сил подумать, как жить дальше, но уже есть свобода.

— Мне ничего от него не нужно, — просипела я. Горло пересохло и драло, как наждачной бумагой.

— Я прямо сейчас смотрю нотариальную базу, — Эльвира опять шуганула Тиффани и моей реплики как не слышала. — Вопрос с алиментами сам собой снят. Я смогла вас порадовать?

Да ты волшебница.

— А третья новость? — прохрипела я.

— Мои услуги для вас бесплатны. И не спорьте, каждый из нас время от времени платит налог на успех. У вас остались еще вопросы?

Я замотала головой, будто Эльвира могла меня увидеть, и ощутила не облегчение, но пустоту.

Я ненавижу эмоциональные качели.

— Ну и отлично. Захватите, когда поедете ко мне, спрей, чтобы эта засранка не драла все, до чего дотянется, и мы в расчете. Все, что я обещала, я пришлю.

Надеюсь, спрей не стоит, как половина крыла «Боинга». Мне просто никто не даст на него кредит. И Настя не даст взаймы, у нее нет таких денег.

Я положила телефон, на негнущихся ногах добрела до холодильника, достала Машуткин сок и пила его прямо из горлышка. Сок хлестал по подбородку, лился на футболку, Настя сидела с лицом лица.

— Он умер, — сказала я, поставив пустой пакет на стол. — Мой отец.

— Соболезную? Или?.. Я не знаю, что в твоем случае говорить… — растерялась Настя.

— Или, — твердо ответила я, намекая, что сочувствовать и соболезновать ей бы пришлось, будь все иначе.

Настя неопределенно дернула головой, видимо, до сих пор находясь в шоке от всего услышанного.

— Он умер давно, Настя. Тот, кто сюда приходил, наверное, какой-то его тюремный… кореш. Не знаю, что он хотел. Проникнуть в квартиру и что-то украсть, а может, решил, что я поселю его у себя. Неважно. Эльвира как-то это все выяснила через какие-то базы.

— Так быстро?

Да я и сама удивлена, но вот он какой — профессионализм. Нам кажется — магия, на самом деле даже не ловкость рук. Возможно, Эльвира порядком развлеклась и поразмяла мозги за этим делом.

— И что теперь?