Артем молча стоял в первом ряду, рядом с Еленой. Она держала его за руку, и мужчина даже через изоляционные перчатки «скорлупы» чувствовал, как дрожат ее пальцы. Новиков смотрел на холмики и думал о том, как же странно и несправедливо все устроено. Вот табличка с надписью «Константин Згуриди». Костя, совсем молодой техник, который всего несколько дней назад помогал устанавливать баррикады и шутил, что после вахты обязательно съездит посмотреть на камчатские гейзеры. Вот Стас Морозов, аспирант-биолог, мечтавший написать диссертацию о марсианских микроорганизмах. «Они есть, я уверен, мы просто не там копаем, ребята!» А вот Сергей Лацис, молчаливый, всегда серьезный механик, который взорвал себя вместе с врагами, чтобы дать товарищам уйти. Рядом с ним Валерий Устюжанин, Валет, весельчак и балагур, которому так и не суждено было увидеть калининградский дом, о котором он мечтал.

И Шкипер… Павел Жилин, бывший подводник, оставшийся навсегда в черном льду Эллады, чтобы спасти остальных.

Дед коротко толкнул его в бок, и Новиков спохватился, шагнул вперед.

— Товарищи, — волнуясь, начал Артем, и его голос прозвучал в общем канале. — Мы не знаем, что ждет нас впереди. Марс — планета суровая, он не прощает ошибок. Каждому из нас об этом говорили не раз. Каждый из нас убедился в этом лично, порой на горьком опыте. Но сегодня мы провожаем настоящих героев. Тех, кто не сдался. Кто до последнего защищал не только базу, а саму идею о том, что человек может и должен идти вперед, несмотря ни на что. Мы не забудем вас, братья. Вы навсегда останетесь с нами. Спите спокойно. А мы будем работать и делать наше дело.

Он замолчал, хрипло откашлялся, чувствуя, как слова застревают в горле и царапают его изнутри. Рядом всхлипнула Анна Петровна, которая держалась все это время сама и подбадривала других, но сейчас, похоже, не выдержала. Дед, стоявший по правую руку от Артема, опустил голов, провел рукой по шлему. Новиков отстраненно отметил про себя, что волосы Токарева за эти несколько дней стали совсем седыми, будто покрылись пеплом.

Топаз, который только-только очнулся и был прикован к автодок-носилкам — активированная программа «Берсерк» едва не убила его и чудовищно перегрузила богатырский организм, — лежал с открытыми глазами, глядя в небо, и слезы беззвучно стекали по его щекам, смешиваясь с капельками пота. Гоша Горелов, стоявший чуть поодаль, не выдержал, отвернулся и отошел на несколько шагов, делая вид, что просто разглядывает что-то вдалеке. Мичурин, прижимая к груди колбу из бронестекла с каким-то цветком из своей оранжереи, выращенным специально для этого момента, стоял ссутулившись, задумчивый и молчаливый.

Помолчав еще минуту, Артем сделал шаг вперед, наклонился, взял горсть плотного грунта цвета запекшейся крови, и, подойдя к первому холмику, разжал пальцы. Марсианская земля осыпала металлическую табличку с именем Шкипера — и на мгновение показалось, что та сверкнула в лучах холодного солнца, окрасившись в багровый цвет.

А потом начались будни. Люди — они на то и люди, чтобы уметь справиться с горем, распрямиться, как ветка, с которой соскользнул тяжелый снежный ком — и с головой закопаться в работу.

Следующие дни как раз и были заполнены тяжелым, изматывающим трудом. База «Королев» теперь напоминала развороченный муравейник: все, кто мог держать инструмент, работали по двенадцать, по четырнадцать часов в сутки, восстанавливая разрушенное. Жужжание ремонтных аппаратов, смешанное с шипением сварки и скрежетом передвигаемых контейнеров, стояло теперь в коридорах «Королева» так же привычно, как когда-то стоял гул работающих систем жизнеобеспечения.

Роботы-пауки, те самые, которых Топаз изо всех сил «холил и лелеял», как ошпаренные бегали по обшивке, заваривая пробоины и меняя поврежденные панели. Их было меньше, чем раньше — несколько «пауков» погибли во время штурма, не переставая выполнять свою работу, — зато оставшиеся трудились, не покладая механических конечностей.

Люди тоже не сидели сложа руки. Дед, оклемавшийся невероятно быстро, весь в бинтах, хромая на раненую ногу, руководил расчисткой завалов в центральном переходе, раздавая короткие команды, которые почему-то никто не смел оспаривать, хотя из-за боли Токарев часто срывался на шипение и тихо, когда никто не слышал, ругался в три этажа.

— Ты прямо железный какой-то, — с удивлением сказал ему Гоша, — и как ты так быстро на ноги встал? Тогда, в медотсеке, мы все думали, что ты вот-вот коньки отбросишь, уж извини за прямоту.

— Не дождетесь! — объявил Дед торжественно. — Меня такая мелочь, как пуля, не угробит.

— Зато угробит беготня по всей базе, — проворчал мрачный Лавриненко, который теперь вынужденно исполнял обязанности главного медика. — Дед, еще раз попробуешь спереть стимулятор — я тебя Новикову сдам, вот честное слово! Ты не смотри, что он молодой, причешет тебя против шерсти так, что и перед Главным не стыдно!

— Нет жизни хорошему человеку… — горько пожаловался Токарев. — Я ж для общего дела!

Сам Горелов, который после того, что он сделал с «Гефестом», на время превратился в замкнутого, молчаливого человека, теперь буквально жил в центре управления, пытаясь восстановить хоть какую-то связь с искином, а заодно — перенастроить уничтоженную спутниковую сеть. Он сутками просиживал перед терминалом, горбясь в кресле и кутаясь в любимую толстовку с капюшоном. Когда очередная попытка установить протокол связи проваливалась, Гоша тихо и свирепо матерился сквозь зубы. Но никто не обращал на это внимания — все знали, что без спутников база слепа и глуха, как крот в норе, а геологи и картографы обречены на безделье.

Павел Андреевич Сорокин безделья не признавал категорически, и поэтому с утра до вечера пропадал в своей оранжерее, хотя та была повреждена меньше всего — враги, конечно, успели до нее добраться, но весь ущерб составили несколько разбитых горшков и сгоревшая поливальная установка. Мичурин пересаживал уцелевшие растения, менял лампы, переставлял гидропонные ящики, поливал и подкармливал ростки, и, похоже, в этом монотонном, почти медитативном занятии находил для себя утешение. Иногда к нему заходил Артем и видел, как биолог говорит с саженцами, шепчет им что-то ласковое, словно пытаясь успокоить их после пережитого ужаса.

— А как иначе? Они же все чувствуют, — объяснял Мичурин, вытирая пот со лба. — Они, как и мы, рады, что все кончилось. Да ты сам погляди, как тянутся к свету! Что, по-твоему, разве души у них нет?

Новиков, не готовый вступать в философские споры по поводу наличия или отсутствия души у оранжерейных насаждений, только кивал и старался побыстрее ускользнуть.

Повариха Анна Петровна после боя утратила свое обычное добродушие и живость, но кашеварила исправно. Правда, особых изысков от нее никто не ждал — кухне досталось изрядно, основные запасы концентратов и воды уцелели, но готовить приходилось в походных условиях, на переносных плитах. Однако Анна Петровна и тут умудрялась из ничего создавать что-то похожее на нормальную еду и даже вкусное, и за это все были ей благодарны. Она же, как могла, заботилась о легкораненых, заваривала им чай в термосах, и, стараясь быть незаметной, подкладывала каждому по плитке шоколада из своего неприкосновенного запаса, доступа к которому до сих пор не было даже у Круглова.

В один из таких дней, под вечер, когда в коридорах затихали последние звуки ремонта, Артем и Дед сидели в кают-компании за общим столом, который чудом уцелел во время штурма — только немного обгорела дубовая столешница с одного бока. Перед ними стояли две кружки с горячим чаем — последний, оставшийся в запасах, — а сверху горела одна лампа, отбрасывая на лица теплый, желтый свет. Электричество старались экономить, потому что реактор, пока шел ремонт контура охлаждения, работал на тридцати процентах мощности.