Готовы, тут и думать нечего. Это ерунда, и не с таким справлялись. Куда опаснее было другое. Где гарантия того, что «Гефест» не предусмотрел такую возможность в тот короткий период, когда, благодаря удару полиморфа, получил полную свободу и время для обучения?

Главный легонько постучал кулаком по столу, размышляя. Рискованно? Очень рискованно, почти смертельно. Но альтернатива — оставить «Гефест» активным и надеяться, что вирус не проснется в самый неподходящий момент, — сейчас казалась ему еще более опасной. Нет, он не мог позволить врагам получить контроль над базы через искина и допустить, чтобы какая-то цифровая программа, состоящая из нулей и единиц, единолично решила судьбу его людей.

Да, решение принято. Когда наступит такой момент, он сам активирует «Немую Цитадель». И тогда люди будут держать оборону по старинке — как в те времена, когда никаких искинов и в помине не было. Люди против людей. Оружие против оружия, воля против воли.

Круглов глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри, на смену тревоге и злости, приходит странное, почти равнодушное спокойствие. Что ж, решение было принято, выбор сделан. Оставалось только ждать.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза на несколько секунд, позволяя себе краткую передышку. Свет в кабинете и так был приглушенным — верхние светильники погасли, только настольная лампа отбрасывала четкий желтый круг на стол, оставляя углы в полумраке. Где-то за стеной, в недрах базы, мерно гудели системы жизнеобеспечения — этот звук, постоянный, ровный, давно стал для Круглова такой же привычной частью окружающего мира, как шум прибоя для жителя морского побережья. Где бы Семен ни находился, везде этот звук был почти одинаковым: Луна, астероидные базы, струнники и балкеры, на которых ему довелось летать… В этом монотонном гуле было что-то успокаивающее, он показывал, что база работает, люди дышат. Пока что все было хорошо.

Мысли Круглова, ненадолго освободившись от напряжения последних часов, вернулись в прошлое. Он не хотел этого — сейчас, когда предстояло столько дел, воспоминания казались раздражающей роскошью, на которую нет времени. Но они приходили сами, упрямые, живые, — вырывались из глубин памяти, которые он старательно держал запертыми.

Внезапно на пульте управления замигал сигнал вызова — защищенный, с высоким приоритетом, тот самый, который использовался только для связи с Землей по спецканалу. Круглов мгновенно собрался, вскинулся, коснулся сенсора приема. Через несколько секунд над столом появилось объемное лицо — сухое, жесткое, с седыми висками и холодным взглядом человека, привыкшего принимать решения о жизни и смерти. Начальник базы узнал собеседника, удивился, но виду не подал. Это был командир спецназа «Пересвета», полковник Михаил Громов. За его спиной угадывалась рубка десантного корабля — тусклые огни приборов, металлические переборки. В поле голокамеры влезла чья-то рука — видимо, пилота — подкрутила что-то поспешно, втянулась обратно за край видимости.

— Семен Борисович, — Громов начал сразу и без обиняков, его голос, несмотря на помехи и расстояние, звучал отчетливо и сухо. — Новости у меня, скажу прямо, хреновые. Изменение планов. «Президент Картер» на финишной прямой. Мы пересчитали параметры — они выходят на орбиту через шестнадцать часов, может быть, чуть позже. Мы — через сорок два, если повезет. Инженеры выжимают из двигателей все, что можно, но… не успеваем, понимаешь?

Круглов смотрел на командира «Пересвета», и в его глазах не было ни страха, ни паники — только холодное, спокойное принятие реальности. Он знал Громова уже много лет, они вместе начинали на Луне, вместе прошли через несколько кризисных ситуаций, когда от их решений зависели жизни сотен людей, а счет шел на секунды. Полковник не был человеком, который паниковал или преувеличивал. Если он говорил «не успеваем», значит, так оно и было.

— Я понимаю, Иван Петрович, — ответил Круглов без промедления. — То, что вы делаете все возможное, я знаю. Но прошу об одном: постарайтесь быстрее. Здесь у меня сплошь гражданские люди. Нефтяники, ученые, врач, геолог вот, опять же… Они не бойцы. Оружие-то я им раздам, но обучить чему-то толком не успею.

Громов помолчал, и в этом его молчании было что-то тяжелое, почти осязаемое, заполнившее кабинет незримой тревогой. Потом он сказал, и голос его стал чуть ниже:

— Семен, я сделаю все, что в моих силах. Мы рвем жилы, чтобы добраться до вас, двигатели на износ. Если будет возможность — мы будем раньше. Но ты… в общем, готовься к худшему. Держитесь там. Держитесь, как только можете.

— Держимся, — коротко ответил Круглов. — Конец связи.

Экран погас, и в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом систем жизнеобеспечения. Круглов посидел неподвижно еще несколько секунд, переваривая услышанное. Шестнадцать часов. У них есть максимум шестнадцать часов до того, как Альянс высадится. Семьдесят два часа — и это, если не будет никаких неожиданностей! — до подхода «Пересвета». Получается — что? Пятьдесят шесть часов разрыва, которые им придется пережить в одиночку. Пятьдесят шесть часов борьбы за выживание, тогда как и один-то час — уже целая вечность, если у тебя под рукой только гражданские.

Он снова уставился на карту, на ее светящиеся метки, уже пересчитывая варианты. Да, база «Королев» была старой — ее построили на месте первой, временной станции. Но за эти годы в ее конструкции не прибавилось никаких глубинных тоннелей или тайных укрытий, которые так пригодились бы сейчас. Инженеры, проектировавшие ее, исходили из расчетов максимальной прочности и удобства, а не из возможности обороняться от спецназа Альянса. Никаких скрытых возможностей, никаких подземных уровней — только четыре карболитовых купола, соединенные герметичными переходами, и реакторный модуль, вынесенный на некоторое расстояние. Все на виду. Все защищено — от метеоритов, от пылевых бурь, даже от марсотрясений. Не от людей.

Круглов побарабанил пальцами по схеме, намечая новые варианты. Он знал, что у них нет шансов в открытом бою, но зато у них было то, чего не было у врага: знание местности, каждого закоулка, ниши, каждого технического лаза. Можно было превратить базу в лабиринт, в ловушку, где противник будет терять время и людей, натыкаясь на засады, баррикады, тупики и задымленные коридоры.

Обстоятельно подумав, Главный решил, что гражданских — Мичурина, Нину Соболеву, нескольких техников, которые совсем не годились как бойцы, — можно будет, в крайнем случае, собрать в самом защищенном месте. Таким местом мог стать складской модуль «Гамма-1», расположенный в центре базы, с усиленными дверями и минимальным количеством входов. Там было достаточно просторно, хватало запасов воздуха. И, если все пойдет по плану, люди смогут продержаться там до прихода помощи.

Снова и снова он мысленно перебирал всех, кто мог бы возглавить оборону на разных участках. Топаз — реакторный отсек и технические тоннели. Дед — центральный переход и подходы к жилому модулю. Артем Новиков — оранжерея и лабораторный комплекс, где меньше всего людей, но есть уязвимые точки. Гоша Горелов — связь и системы управления. Сам Круглов — командный пункт, откуда он сможет координировать действия. Или… или все могло пойти не по плану, как, скорее всего, и случится.

И все-таки общая картина начинала обретать законченные очертания. Семен смотрел на нее и чувствовал, как внутри, на смену тревоге и сомнениям, приходит уверенность — вопреки всему он знал, что они продержатся столько, сколько надо. У них просто нет другого выбора.

Луна. 2133 год. Госпиталь на орбитальной станции «Евразия-2».

Семен открыл глаза. Первым, что он увидел, был белый, глянцево поблескивающий пластиком потолок — такой же белый, как те несколько недель его жизни, которые, как он потом понял, выпали из памяти навсегда. Врачи потом говорили, что это было все вместе: ранение и защитная реакция организма. Мозг просто не хотел помнить, как его вытаскивали из-под обломков «Селена-4», как перевозили на спасательном челноке, как боролись за его жизнь в реанимации. Он помнил только взрыв, вспышку, ударившую в глаза, а потом — гулкую пустоту, из которой его вырвали голоса и прикосновения незнакомых людей.