Дальше сидели ветераны. «Дед», — старейший член экипажа, один из первых марсианских поселенцев.

— Олег Токарев, — буркнул он, представляясь. Артем решил, что на этот раз накрепко запомнит фамилию. За ним на стуле вольготно развалился Руслан Аскеров, «Топаз», — заместитель Круглова, огромный механик с пышными черными усами, по слухам знавший базу «Королев» как свои пять пальцев. Павел Жилин, «Шкипер», — бывший подводник, молчаливый, с цепким взглядом. Был еще Сергей Жаров — айтишник и инженер по системам жизнеобеспечения, худощавый, с вечно виноватым выражением лица и стреляющими туда-сюда глазами. Он суетился больше всех, даже сейчас постоянно тыкал пальцами в планшет, проверял данные с каких-то датчиков, что-то бубнил себе под нос. Артему он показался немного нервным, но в целом — технарь как технарь, малость не от мира сего, такие обычно предпочитают свои компьютеры обществу людей. Вот и сейчас никто не обращал на него особого внимания.

Были и другие. В углу, на откидном стульчике, примостился Дмитрий «Крюк» Крюков — водитель и оператор буровой, крепкий мужик лет сорока с огромными кулачищами, похожими на две кувалды, увлеченно изучающий книгу про морские узлы. Он работал с Кругловым еще на Луне и, как поговаривали, был одним из тех семерых, кого Круглов вытащил из-под обломков.

Рядом с ним сидела Нина Соболева — врач базы, маленькая русоволосая и узколицая женщина лет тридцати пяти, спокойная, с точными движениями и добрыми внимательными глазами. Она тоже была не из новичков — год отработала на Марсе и теперь возвращалась из отпуска. Как на штатном медике базы, на ней лежала ответственность за здоровье двух десятков человек в условиях, где любая царапина могла стать очень неприятной помехой и угрозой.

Круглов постучал пальцем по столу, привлекая внимание.

— Все здесь? Значит так, народ, рассусоливать и говорильню устраивать не буду. Лететь нам еще больше месяца. Скучать я вам не дам. Отныне каждый день, с шести до девяти и с пятнадцати до семнадцати, — тренировки по действиям в нештатных ситуациях. Работаем в парах и тройках. Моделируем все: разгерметизацию, пожар, отказ скафандров, потерю связи, пылевые бури, выбросы на буровой… Учебные тревоги в любое время суток. Кто не справляется — учится заново. Мой девиз вы знаете.

— Пот экономит кровь, — хмыкнул Шкипер, — плавали-знаем, ага.

— Ну вот, сами все понимаете, — Круглов пожал плечами. — Вопросы?

Вопросов не было. Все знали, что спорить с Главным бесполезно.

Новые тренировки начались на следующий же день и оказались именно такими тяжелыми, как и предупреждал Круглов. Никаких послаблений, полная имитация любой «чрезвычайки», разве что без летальных исходов, спасибо и на том. Артем, привыкший к суровым условиям арктических вахт, поначалу чувствовал себя вполне уверенно. Но Круглов умел находить слабые места. На третьем занятии, ликвидируя аварию на буровой, Артем перепутал последовательность ручного отключения плазменного перфоратора при условно отказавшей автоматике, и если бы это происходило в реальности, струя плазмы прожгла бы стенку кабины, оставив от оператора внутри только пепел. Круглов ничего не сказал — просто посмотрел на парня своим тяжелым, немигающим взглядом, едва заметно покачал головой, и Артему сразу захотелось провалиться сквозь палубу. Вечером он до одури читал инструкции, пока Гоша не отобрал у него планшет и не заставил идти спать.

Через неделю таких тренировок вся команда вымоталась до предела, Гоша вывихнул плечо, а Шкипер перестал цитировать Хемингуэя. Но зато они потихоньку стали действовать практически как единое целое. Даже вечно виноватый Жаров, который поначалу путался в командах и вызывал раздражение у Топаза, стал действовать четче. Артем заметил, что Круглов никогда не повышает голос, никого не ругает, но его молчаливое неодобрение действовало сильнее любого крика. «Пот экономит кровь», — скрипуче повторял он каждый раз, когда кто-то начинал роптать, и все умолкали, начиная усиленно перепроверять пошаговые алгоритмы действий.

Зато в вечерние часы отдыха (вечерние, конечно, по локаль-времени корабля, которое было синхронизировано с московским) ветераны травили байки. Дед, не признававший никаких напитков, кроме крепчайшего черного чая, устраивался в любимом кресле и обожал «пугнуть» новичков историями о Марсе. Каждый раз это была новая байка.

— Такое обычно случается раз в два-три года, — говорил он, понизив голос. — В южном полушарии, в районе равнины Аргир, есть участок, где под поверхностью залегают огромные залежи сухого льда — замерзшего углекислого газа. Когда наступает марсианское лето, лед начинает превращаться в летучий газ. Давление растет, и в какой-то момент происходит выброс, да не мне вам рассказывать… Вот только это не просто газ. Это смесь углекислоты, пыли и каких-то химических соединений, которые образуют черные, как сажа, кристаллы. Поднимается настоящая метель — черная, непроглядная, в которой вопреки всем законам физики резко падает температура. И в этой метели, говорят, можно увидеть… всякие там фигуры. Непонятные, которые движутся против ветра. Один наш метеоролог, Володя Кравец, попал в такую метель, когда ставил там датчики. Связь прервалась на час. Когда он вернулся, скафандр весь был покрыт черным налетом, а на шлеме — царапины, будто кто-то пытался вскрыть его снаружи. Володя ничего не помнил. А через месяц у него начались кошмары, кричал по ночам, что за ним пришли «черные люди», орал так, что соседи с коек падали.

Дед помолчал.

— Ну, дальше понятное дело. Списали на Землю по психиатрии.

— Это правда или вы нас как новичков разводите? — спросил Гоша, нервно хихикнув.

— Развожу? — Дед посмотрел на него серьезно. — Ну, сам решай. Володю я лично провожал на челнок. Он седой был, как лунь, хотя ему всего тридцать два на той вахте стукнуло.

— Ясно… — смутился Гоша, нервно прихлебывая свой чай.

Вторая байка, которую рассказал Топаз, была повеселее.

— А вот был у нас случай, — начал механик, ухмыляясь в свои кавказские усы, — когда новенький парень, ну пусть звать его будут Костик из Рязани, сохраним инкогнито бедолаге — так вот, он решил, что на Марсе можно мыться реже, чем на Земле, потому что «все равно никто не видит». Ну и не мылся три недели, так, салфеточками обтирался. А скафандр, братцы, он же замкнутая система, там все запахи остаются внутри. И пришла пора нашему Костику выйти с базы на поверхность… Надел он скаф, а через полчаса в шлеме у него — такое амбре образовалось, что глаза на лоб, язык наружу, дышать нельзя, и работать просто ну никак невозможно. Сами знаете, в скафандрах типа «Ракорд» абсорбции практически нет… В общем он чуть не задохнулся. Связь у нас общая, и тут он как заорет: «Мужики, спасайте, я сейчас сознание потеряю!». Мы его быстренько в шлюз затащили, «скорлупу» проветрили, а потом еще месяц над ним смеялись. С тех пор у нас на базе банный день — святое. Даже если воды в обрез, все равно все моются. Потому что скунсов на вахте никто не любит, нечего им там делать.

Все посмеялись, даже Круглов чуть заметно улыбнулся, и в кают-компании сразу стало как-то даже уютнее.

Шли дни, Марс приближался, а Новиков все чаще ловил себя на мысли, что… думает о Елене. Почему, с чего бы? «Геологиня», как ее называл, посмеиваясь, Топаз, всегда была сдержана, почти холодна, но Артему казалось, что иногда, когда они вместе работали над учебными задачами, в ее глазах мелькает что-то теплое. Он вздыхал, говорил себе, что это все ерунда, и надо думать о будущей вахте, и снова утыкался в учебники и справочники.

Но однажды, после особенно изнурительной тренировки, когда Артем снова ошибся и получил от Круглова очередной молчаливый выговор, Елена подошла к нему в коридоре.

— Ты не переживай, — сказала она негромко. — Круглов потому и гоняет, что видит в тебе большой потенциал. Если бы он считал тебя безнадежным, просто бы не обращал внимания.