— Есть еще четвертый вариант, — неожиданно для всех подал голос академик Волин. — Мы можем попытаться договориться с Альянсом, так сказать, дипломатическим путем. Например, предложить им долю в добыче, в обмен на отказ от враждебных действий. Это снизит напряженность и, возможно, спасет жизни наших людей.

В зале, в который уже раз за совещание, повисла недобрая тишина. Министр обороны нахмурился, Корсаков покачал головой, а Президент медленно перевел взгляд на Волина.

— Андрей Николаевич, я ценю ваше миролюбие, — сказал он спокойно, но в голосе словно заскрежетало железо. — Но вы ученый, а не политик. Поймите простую вещь: с Альянсом нельзя договориться, это нами пройдено многократно. Они не признают компромиссов. Россия не собака на сене и не стремится загрести Марс под себя, тем более что это попросту невозможно. Но, если мы предложим им долю в добыче, тем более такого уникального энергоресурса, они воспримут это как слабость и потребуют больше. А когда получат все, найдут способ избавиться от нас. Так было всегда, на протяжении столетий. Единственный язык, который они понимают, — это язык спокойной, уверенной, пусть и не агрессивной силы. Поэтому мы не будем договариваться. Мы нашли, и мы будем защищать то, что по праву принадлежит нам. Вопрос лишь в том, как это сделать с минимальными потерями.

Он повернулся к министру обороны.

— Готовьте «Пересвет» к выходу. Но не форсируйте без крайней необходимости. Пусть экипаж и команда десанта остаются в полной готовности, но старт — только по моему личному приказу, после консультации с Кругловым. Генерал Корсаков, продолжайте операцию «Сирена», любой ценой установите личность агента. Но при этом — не трогайте. Пусть думает, что он в безопасности. Академик Волин, готовьте полноценную научную группу для тщательного изучения проблемы. Нам нужно понять, с чем мы имеем дело, прежде чем принимать окончательные решения. Финансирование будет достаточным, поверьте.

— Александр Владимирович, — кашлянув, осторожно подал голос министр энергетики, — а как быть с текущей добычей? Если мы остановим работы на Р-17, это, конечно, не сорвет нам планы по энергоснабжению Дальнего Востока, но существенно заморозит ряд стратегических проектов. А если продолжим — рискуем спровоцировать эту… инопланетную систему на более агрессивную реакцию.

Президент задумался, барабаня пальцами по столу.

— Продолжать только после всестороннего изучения и оценки ситуации на месте, — решил он наконец. — С максимальной осторожностью. Круглов — опытный руководитель, он не будет рисковать людьми без нужды. Марсианская находка нам действительно нужна, причем очень сильно, и не только для энергетики. Это наш козырь в большой игре, о котором пока что никто не знает. Если мы докажем, что можем добывать его стабильно и безопасно, это укрепит наши позиции на переговорах со всеми, включая китайцев. А если остановимся — покажем шаткость позиций. Этого допустить нельзя.

Совещание продолжалось еще около часа. Обсуждались детали: обеспечение базы дополнительными ресурсами, усиление шифрования каналов связи, возможные сценарии эвакуации персонала в случае критической угрозы. Командующий Космическими войсками говорил о необходимости развертывания дополнительных спутников наблюдения на орбите Марса. Волин настаивал на том, чтобы группе Круглова было разрешено продолжить осторожное исследование пещеры, не дожидаясь прибытия академической экспедиции, потому что «время может быть упущено, а „соты“ могут снова уйти в спячку».

Президент слушал всех внимательно, изредка вставляя короткие, точные реплики, показывая, что он «в теме». Когда Волин упомянул «спячку», Арцеулов поднял бровь.

— Андрей Николаевич, вы сказали «уйти в спячку». Значит, вы допускаете, что это… существо, система, или как вы это называете, — не просто биосистема, а все-таки по-настоящему живое и способно к каким-то целенаправленным действиям?

— Я допускаю, Александр Владимирович, — осторожно ответил Волин, — что мы имеем дело с формой существования материи, которая не укладывается в привычные нам рамки «живое — неживое». Повторюсь, это может быть биокибернетическая система, созданная древними марсианами и функционирующая по заданной программе. А может быть и нечто большее.

— Например?

— Коллективный разум, распределенный по распределенной сети? Биологический искин? Эволюционировавшая экосистема, достигшая уровня самосознания? Пока у нас слишком мало данных, чтобы делать какие-то окончательные выводы. Но именно поэтому я настаиваю на продолжении исследований. Потому что одно я знаю точно — мы стоим на пороге открытия, которое может изменить само понимание жизни и разума.

— Или же на пороге катастрофы, — негромко заметил Корсаков. — Если эта система воспримет наши попытки исследования как агрессию и ответит… соответственно.

— Да, такой риск существует, — признал Волин. — Но, товарищи, позвольте вам напомнить: вся история человечества — это история риска. Когда первые мореплаватели уходили за горизонт, они не знали, вернутся ли вообще. Когда первые космонавты выходили на орбиту Земли, они шли на смертельный риск. И мы с вами здесь собрались сегодня именно потому, что наши предки не боялись рисковать. Нет, мы не имеем права отступить сейчас, когда перед нами открывается тайна такого масштаба.

Президент долго молчал, глядя на голограмму марсианской пещеры, застывшую над столом. Потом произнес:

— Андрей Николаевич прав. Отступать мы не будем. Но и бездумно рисковать людьми — тоже не имеем права. Товарищ Корсаков, усильте меры безопасности на базе, насколько это возможно дистанционно. Андрей Николаевич, еще раз подтверждаю: готовьте группу специалистов. Все решения о полевых исследованиях на Марсе пусть принимает Круглов. На месте ему виднее.

Он помолчал и уронил в тишину:

— Я ему доверяю.

Президент встал, давая понять, что совещание окончено. Все поднялись.

— Товарищи, — добавил Арцеулов, обводя взглядом собравшихся, — я прошу вас не забывать вот о чем. То, что мы делаем сегодня на Марсе, — это не просто добыча ресурсов. Это утверждение нашего места в истории. Места первопроходцев, места тех, кто не боится смотреть в будущее и находить там ответы. Я верю в наших людей. И я знаю, что они справятся. Так что за работу.

Когда все разошлись и в зале погасли голографические экраны, Президент еще некоторое время сидел один в своем кабинете, глядя на дождь за окном. Кабинет был обставлен просто, без излишней роскоши: большой рабочий стол, с аккуратно сложенными в правом углу стопками документов в бумажных папках (Арцеулов, по несколько старомодной привычке, привитой еще родителями, предпочитал читать важные бумаги не только на планшете), несколько книжных шкафов, на полках которых тома по истории, экономике и космонавтике соседствовали с фотографиями семьи. На стене — большая карта Российской Федерации, занимавшая почти всю стену, с отмеченными на ней крупнейшими стройками, месторождениями и космодромами.

Александр Владимирович Арцеулов думал.

Он думал о том, что Россия, его страна, прошла через многое. Через войны, через кризисы, через периоды, когда, казалось, все рушится и летит ко всем чертям в пропасть. Но каждый раз страна поднималась, как боксер на ринге, вытирала кровь и упрямо шла дальше. Потому что были люди. Такие, как Круглов. Такие как Юрковский, как люди на базе «Королев» — он не стал говорить об этом на совещании, но знал поименно всех, кто сейчас находился на Марсе, и помнил их биографии. Совсем обычные люди. Не герои из легенд, а живые, со своими слабостями, страхами, проблемами. Именно на таких людях держалось все.

Ошибки… Сколько их было в прошлом. Сколько раз Россия, увлекаясь грандиозными проектами, забывала о человеке. Сколько раз бюрократия и равнодушие губили лучшие начинания. Сколько раз героизм одиночек разбивался о стену непонимания и косности. Сейчас нужно делать все, чтобы эти ошибки не повторились. Особенно сейчас, когда страна вышла в космос, на другие планеты. Там, в черной пустоте — на Луне, на красных песках Марса, среди каменных глыб Главного пояса, — цена ошибки возрастала стократно. Там нельзя было ошибаться. Там нужно было беречь каждого человека, как зеницу ока.