Стоило машине остановиться у крыльца особняка, как Адриан даже не дождался, пока водитель откроет дверь. Он сам рванул ручку, вышел, обошел машину и буквально выдернул Киру из салона.

Он не вел ее — он тащил ее за собой по ступеням, ворвался в темный холл особняка и с грохотом захлокнул тяжелую дубовую дверь.

Михаил даже не показался — мудрый эконом понял, что хозяина лучше не беспокоить.

В ту же секунду Адриан развернул Киру и со стуком впечатал ее спиной в закрытую дверь. Его смокинг полетел на пол. Его сильные, горячие руки обхватили ее лицо, пальцы грубо впились в ее волосы, разрушая идеальную вечернюю прическу.

— Я больше не могу, Кира... — прорычал он ей в губы, и его рот накрыл ее рот в безумном, голодном, карающем поцелуе.

Это было еще горячее, еще неистовее, чем ночью в столовой. Адриан целовал ее так, словно хотел присвоить себе каждую ее клеточку, выжечь на ее губах свое имя, чтобы ни одна Стелла в мире больше не смела называть ее «чужой». Его язык бесцеремонно ворвался в ее рот, исследуя и подчиняя. Кира застонала, полностью теряя контроль, ее руки взлетели вверх, пальцы сорвали с него галстук-бабочку, начали лихорадочно расстегивать пуговицы его рубашки, впиваясь ногтями в его твердую, мускулистую грудь.

Адриан оторвался от ее губ, тяжело дыша, и его ладони спустились к бедрам. Плотная ткань белого платья-футляра мешала ему. Он с рыком ухватился за подол и одним резким, сильным движением разорвал шов сбоку до самого бедра. Ткань с треском поддалась.

— Адриан... — прерывисто всхлипнула она, чувствуя, как его горячие ладони легли на ее полностью обнаженные ноги. На ней действительно было то самое скромное, простое белье, о котором она говорила в ресторане, и это, казалось, завело его еще сильнее.

— Ты моя, слышишь? — хрипел он, покрывая ее шею, ключицы и грудь влажными, обжигающими поцелуями, от которых на коже оставались багровые следы. — Только моя. Никакого бизнеса. Никакого контракта. Прямо сейчас есть только ты и я.

Он подхватил ее под ягодицы, заставляя обхватить его талию ногами, и Кира послушно подчинилась, прижимаясь своим горячим, уже мокрым от желания лоном к его твердому, пульсирующему паху через тонкую ткань трусиков. Адриан донес ее до широкой кожаной кушетки в холле, повалил на нее, нависая сверху всей своей массивной, сокрушительной массой.

Одним движением он избавился от своих брюк, его пальцы безжалостно разорвали кружево ее белья, и через секунду он вошел в нее — глубоко, мощно, до самого основания, заставляя Киру громко, пронзительно вскрикнуть и выгнуться дугой, впиваясь ногтями в его широкую спину.

Холл особняка наполнился хриплыми стонами, звуками рвущейся дорогой ткани и шлепками тел. Адриан двигался внутри нее в быстром, безжалостном темпе, выбивая из нее остатки разума, а Кира плакала от этого невыносимого, дикого наслаждения, полностью растворяясь в его силе и подчиняясь его правилам страсти. Они оба сгорали в этом белом на черном пожаре, не думая о том, что завтра этот огонь может сжечь их дотла.

Утреннее солнце пробивалось сквозь панорамные окна особняка, окрашивая гостиную в мягкие золотистые тона. Кира сидела на кушетке в холле, бережно собирая разбросанные накануне вещи. Ее белое платье-футляр, разорванное по шву, теперь казалось безмолвным памятником той буре, которая бушевала здесь всего несколько часов назад. На коже шеи и ключиц горели едва заметные багровые отметины — клейма страсти Адриана.

Внутри нее дрожало странное, непривычное чувство. Это больше не был контракт. Когда мужчина калибра Гордова берет тебя так, словно ты — его единственное спасение в этом черном мире, притворяться фиктивной невестой становится невозможно.

Из кухонного крыла бесшумно вышел Михаил. Кира невольно залилась краской, но пожилой эконом, как всегда, проявил чудеса профессионального такта. Он вежливо кивнул, словно не замечая беспорядка.

— Доброе утро, Кира Андреевна. Господин Гордов у себя в кабинете, работает с документами. Малышка Лика еще спит в своей детской.

— Михаил... — Кира замялась, прижимая к груди испорченное платье. — Вчера ночью... Лика ничего не слышала? Нам было... мы были слишком неосторожны.

Эконом мягко, понимающе улыбнулся:

— Не переживайте, Кира Андреевна. Адриан Николаевич перед вашим отъездом на форум лично отдал мне строгие распоряжения. Детская комната расположена в восточном крыле, там установлена профессиональная звукоизоляция, как в студиях звукозаписи — господин Гордов одержим безопасностью. К тому же, когда Лика ложилась, я включил ей аудиосказку и специальный детский генератор белого шума, который она очень любит. Девочка спала как ангелочек и ничего не слышала. Я контролировал ситуацию.

Кира шумно выдохнула, чувствуя, как с души падает огромный камень:

— Спасибо вам, Михаил. Вы золото.

— Я просто люблю эту семью, Кира Андреевна. И очень рад, что в этом доме наконец-то появилось тепло, — тихо ответил эконом и удалился на кухню.

Прошел еще месяц.

Этот месяц стал самым счастливым и одновременно самым напряженным в жизни Киры. Их отношения с Адрианом изменились кардинально. На публике они по-прежнему разыгрывали идеальный, красивый роман — папарацци регулярно ловили их на благотворительных аукционах, выставках и прогулках в парке, где Адриан нежно держал Киру за руку. Но теперь и дома, за закрытыми дверями особняка, между ними больше не было ледяной стены.

Их ночи превратились в сладкую, порочную одержимость. Адриан приходил в ее спальню посреди ночи — голодный, властный, соскучившийся по ее телу за долгий рабочий день. Он брал ее медленно и глубоко, заставляя Киру содрогаться от пронзительного наслаждения, а иногда их страсть вспыхивала прямо в кабинете на кожаном кресле или в ванной, окутанной густым паром. Они сгорали друг в друге, но Адриан по-прежнему редко говорил о своих чувствах словами. Он доказывал свою привязанность действиями: бабушка Киры шла на поправку в лучшем реабилитационном центре, окруженная заботой, а сама Кира больше не думала о долгах.

Но главным центром их маленькой вселенной стала Лика.

Девочка окончательно оттаяла. Она больше не плакала по ночам и не шугалась громких звуков. Кира проводила с ней всё свое свободное время. Они вместе рисовали пальчиковыми красками на огромных листах ватмана, гуляли по цветущему саду и учили забавные детские стихи. Кира часто садилась на ковер в гостиной и играла для малышки веселые, легкие мелодии на скрипке, а Лика забавно танцевала, хлопая в ладоши. Адриан, возвращаясь домой, всё чаще заставал эту картину. Он молча стоял в дверях, и его жесткое лицо смягчалось, а в серых глазах разливалась глубокая, осознанная нежность. Он понимал, что Кира дает этому ребенку то, что не может купить ни один миллиард мира — материнское тепло.

В один из воскресных вечеров они втроем сидели на ковре в гостиной. Адриан помогал Лике строить огромную парковку для игрушечных машин, а Кира читала им вслух сказку о забавном медвежонке.

Малышка, уставшая за день, внезапно зевнула, потерла кулачками сонные синие глаза и потянулась к Кире. Она забралась к ней на колени, уютно устроилась, уткнувшись носиком в ее мягкий домашний джемпер, и прошептала, засыпая:

— Мама Кира... почитай еще... я тебя люблю.

В гостиной мгновенно воцарилась оглушительная, звенящая тишина.

Кира замерла, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. К ее горлу подступил тяжелый, горячий ком, а в глазах заблестели слезы искреннего, глубокого счастья. Она крепче прижала к себе маленькое тельце, нежно поглаживая девочку по спине.

Она медленно подняла глаза на Адриана. Мужчина сидел неподвижно, его рука с зажатой в ней игрушечной машинкой замерла в воздухе. Его челюсть судорожно сжалась, а в серых глазах, обычно ледяных и просчитанных, полыхнула такая буря эмоций, что у Киры перехватило дыхание. В этом взгляде были шок, неверие, глубокая, рвущая душу боль воспоминаний о погибшем друге и... бесконечная, граничащая с благоговением благодарность Кире. Он видел, что его безумный, отчаянный план сработал. Но сработал не из-за денег или контракта, а потому что Кира действительно полюбила эту сироту как родную дочь.