Кира горько усмехнулась, глядя в свою тарелку.

— Потому что жизнь не всегда идет по нотам, Адриан. Три года назад, когда я должна была лететь на прослушивание в Вену, у бабушки случился первый микроинсульт. Я не могла ее оставить. Она — единственный человек, который у меня есть. Родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пять, я их почти не помню. Бабушка продала свою квартиру, переехала в крошечную коммуналку, чтобы оплачивать мне репетиторов и купить мою первую хорошую скрипку. Когда она заболела, я осталась здесь. Начались долги, бесконечные лекарства, квоты, которые постоянно сдвигались. Оркестру нужна была скрипачка, свободная от личных проблем. А мне нужны были быстрые деньги. Так я оказалась на закрытых вечерах для богатых людей. Для них мы — просто красивый фон, как обои или цветы в вазах. Пока не появилась ваша Стелла и не решила показать мне мое истинное место.

Адриан внимательно слушал ее. Лед в его глазах постепенно сменялся чем-то глубоким, понимающим.

— Твои родители тоже разбились? — тихо спросил он.

— Да. На трассе под Питером. Дождь, скользкая дорога, фура... — Кира вздохнула, поднимая на него глаза. — Я знаю, что Макс... твой лучший друг, тоже погиб в аварии. Это страшно.

При упоминании Макса лицо Адриана мгновенно превратилось в каменную маску. Он резко поставил бокал на стол, да так, что вода едва не выплеснулась.

— Не надо об этом, — сухо отрезал он.

— Почему? — Кира не отступила. В ней проснулась та самая гордость, которую он так ценил. — Мы ведь здесь для того, чтобы узнавать друг друга, верно? Это ваше правило, господин Гордов. Опека обязательно спросит меня о Максе. Я должна знать, кем он был для тебя. Почему ты так отчаянно, ломая закон, пытаешься забрать Лику?

Адриан молчал. Его кулаки, лежащие на столе, сжались до белизны суставов. Было видно, какая колоссальная внутренняя буря бушует за его внешним спокойствием. Наконец он поднялся, подошел к комоду, достал из пачки сигарету и закурил, прямо в столовой, нарушая собственные запреты.

— Макс был моей единственной семьей, — хрипло, сквозь зубы произнес Адриан, глядя на огонек сигареты. — Мы выросли в одном детдоме. В провинциальном, обшарпанном аду, где детей били за любую провинность, а еду приходилось отвоевывать у старшаков. Макс был младше меня на год. Он был слабым, домашним мальчиком, которого сдали туда после смерти родителей. Его ломали каждый день. А я... я заступался за него. Мы делили одну буханку хлеба на двоих под кроватью, спали спина к спине, чтобы не было так холодно зимой. Мы пообещали друг другу, что выберемся из этого дерьма и построим свою империю. И мы сделали это. Gordov Tech — это наполовину его заслуга. Он был гениальным программистом, а я — жестким управленцем.

Адриан сделал глубокую затяжку. Кира смотрела на него, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание от этой обнаженной, страшной правды. Перед ней сейчас стоял не всесильный миллиардер, а израненный, одинокий мальчик из детдома, который выстроил вокруг себя титановую броню, чтобы защититься от этого мира.

— В ту ночь... — Адриан вдруг замолчал, его голос дрогнул, и Кира впервые увидела на его лице проявление чистой, невыносимой душевной боли. — В ту ночь мы крупно поссорились в офисе. Макс хотел больше времени проводить с семьей, с Аленой и маленькой Ликой. Он говорил, что я стал роботом, что я одержим контролем и работой, что я забыл, каково это — быть человеком. Он кричал, что уходит из оперативного управления. Я разозлился. Сказал ему кучу гадостей. Сказал, что без меня он никто и остался бы в том детдоме гнить. Он психанул, забрал жену из ресторана, и они поехали за город. Был сильный ливень. Он гнал на эмоциях... после нашего разговора. И не справился с управлением на повороте.

Адриан замолчал. В столовой повисла мертвая, оглушающая тишина. Сигарета в его руке догорела до самого фильтра, обжигая пальцы, но он словно не замечал этого.

— Это я убил его, Кира, — глухо, едва слышно произнес он, опустив голову. — Мой эгоизм, мой проклятый контроль убили моего брата. И если я сейчас оставлю Лику в том распределителе... если я позволю системе сломать ее жизнь так же, как ломали наши... я никогда себе этого не прощу. Я должен вытащить ее. Любой ценой. Даже если ради этого мне придется купить весь мир. Или жениться на женщине, которую я...

Он не договорил.

Кира поднялась со своего места. Ее сердце разрывалось от жалости и внезапно вспыхнувшей, непреодолимой нежности к этому жесткому, несчастному мужчине. Она подошла к нему со спины. Медленно, бережно протянула руку и положила ладонь на его напряженное, широкое плечо.

— Это была авария, Адриан, — тихо, со слезами на глазах произнесла она. — Ты не виноват. Макс любил тебя. И он знает, что ты спасаешь его дочь.

Адриан резко обернулся. Его лицо было бледным, черты обострились, а в глубине серых глаз полыхал настоящий, первобытный хаос. Он посмотрел на нее — на ее заплаканные глаза, на ее нежные губы, полные сострадания. Его хваленый контроль, который он выстраивал годами, рухнул в одну секунду под воздействием ее тепла. Ему больше не нужны были правила. Ему нужна была она. Как спасение. Как воздух.

— Кира... — хрипло вырвалось у него.

Его сильные руки взлетели вверх, обхватывая ее за талию и с силой прижимая к себе. Кира охнула, когда ее тело впечаталось в его твердую грудь. Адриан наклонился и впился в ее губы безумным, сокрушительным поцелуем.

В этом поцелуе не было вчерашней дразнящей игры для камер. Это была чистая, необузданная страсть, замешанная на боли, отчаянии и диком, накопленном за две недели вожделении. Он целовал ее так, словно тонул, а она была его единственным спасительным кругом. Его язык властно ворвался в ее рот, требуя полной взаимности, и Кира ответила ему с такой же яростной, сокрушительной силой. Она застонала, ее пальцы намертво впились в его волосы на затылке, притягивая его еще ближе.

Адриан подхватил ее под бедра, легко отрывая от пола. Кира непроизвольно обхватила его талию ногами, чувствуя, как ткань ее платья задралась вверх. Он донес ее до массивного обеденного стола и одним движением усадил на край, смахнув рукой пустую тарелку, которая со звоном разбилась о паркет. Но им обоим было плевать.

Его горячие, жесткие ладони скользнули под подол ее платья, поднимаясь по обнаженным бедрам. Его прикосновения обжигали кожу, оставляя невидимые клейма. Адриан оторвался от ее губ, тяжело и шумно дыша, и начал покрывать яростными, влажными поцелуями ее шею, ключицы, спускаясь к вырезу платья. Кира выгибалась в его руках, шумно глотая воздух, ее грудь судорожно вздымалась.

— Ты сведешь меня со ума, Кира... — хрипел он ей в кожу, и его пальцы впились в кружевной край ее трусиков, с силой потянув их вниз. — Больше никакого контроля. Я хочу тебя. Прямо сейчас.

— Да... Адриан, да... — прерывисто стонала она, полностью растворяясь в этой порочной, сладостной бездне. Все барьеры были разрушены. Правила тишины сгорели в огне их общего, безумного желания.

Утренние лучи скользили по массивному столу из темного дерева, на котором все еще тускло поблескивали осколки разбитой тарелки. Кира проснулась в своей спальне, завернувшись в шелковое одеяло по самый подбородок. Тело приятно ныло, напоминая о каждом прикосновении, каждом хриплом выдохе Адриана в полумраке столовой. Они не дошли до кровати — всё случилось прямо там, на краю стола, среди сгоревших свечей и рухнувших барьеров. Это было яростно, на грани фола, сокрушительно для обоих.

Ей было стыдно? Нет. Кира посмотрела на свои ладони и призналась себе: она хотела его с первой секунды в той душной гримерной. Но теперь, когда ледяной миллиардер обнажил перед ней свою душу и свое детдомовское прошлое, к чисто физическому влечению примешалось нечто куда более опасное — зарождающееся, глубокое чувство. Она начала понимать его мотивы. И от этого становилось по-настоящему страшно.