Тишина.

А потом сзади раздались шаги. Медленные, осторожные. Кто-то опустился на корточки рядом со мной.

Хасан.

Он протянул мне что-то. Носовой платок. Белый, чистый, слегка помятый — видно, что из кармана. Его лицо ничего не выражало, но рука чуть дрожала.

— Держи, — сказал он тихо, хрипло. — У тебя... на лице.

Он не уточнил, что именно. Слёзы? Улыбка? Беличий след? Да какая разница. Я взяла платок. Его пальцы на секунду коснулись моих. Он отдёрнул руку, будто от ожога, но не ушёл. Так и сидел рядом со мной на корточках посреди поляны.

Эян стоял поодаль, вытирая глаза рукавом. Саймон приблизился медленно, держась за Хасаном, будто давая нам пространство.

— Кажется, белки только что сделали то, что не удалось никому из нас за целые сутки, — мягко сказал Саймон. — И я даже не знаю, что именно.

— Они заставили её плакать! От счастья! — Эян всхлипывал, но пытался шутить. — Я тоже хочу плакать от счастья! Где моя белка? Где мой бельчонок? Я требую бельчонка!

Хасан всё ещё смотрел на меня. Его глаза — тёмные, глубокие, и в них сейчас было что-то совсем новое. Не вожделение. Не злость. Не растерянность. Что-то другое. Что-то, чему он сам пока не знал названия.

Я промокнула слёзы платком Хасана. От него пахло табаком и чем-то древесным — как и от него самого. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он не отвёл глаз, как обычно. Смотрел прямо. Изучал. Искал что-то в моём лице.

— Ты... в порядке? — спросил он медленно, запинаясь, будто каждое слово давалось с трудом.

Простой вопрос. Но для него это явно было что-то новое. Он не привык спрашивать. Он привык брать, требовать, угрожать. А тут — сидит на корточках перед странной молчаливой девушкой и спрашивает, в порядке ли она.

Саймон и Эян замерли поодаль. Эян, кажется, даже дышать перестал.

Я кивнула. И протянула ему платок обратно. Он посмотрел на платок, потом на меня.

— Оставь, — он покачал головой. — Тебе нужнее. У тебя ещё могут быть... белки.

Он сказал это абсолютно серьёзно. Будто белки — это такое же стихийное бедствие, как дождь или снег. Будто в любой момент из леса может выскочить ещё одна стая и потребовать семечек.

Эян не выдержал первым. Он подошёл, плюхнулся в траву рядом со мной, скрестил ноги по-турецки. Его лицо всё ещё было красным от слёз, но он улыбался.

— Знаешь, ангел, я тут подумал. Мы тебя похитили, да. Но по-моему, это ты нас похитила. Мы за тобой ходим, кормим тебя, ищем белок, отдаём свитера, платки... по-моему, это мы теперь твои заложники.

Саймон присоединился, сел прямо на траву рядом с Эяном.

— Если это так, то это самое странное похищение в истории. И самое приятное. Для нас, во всяком случае. Не знаю, как тебе.

Они все смотрели на меня. Трое мужчин, которые ещё вчера были моими похитителями. Теперь они сидели вокруг меня на лесной поляне, среди солнечных пятен и птичьих трелей, и смотрели с чем-то похожим на надежду. Ждали моей реакции.

Я рассмеялась. Звонко, громко, заливисто. Ну а что они хотели? Сами виноваты.

Смех разнёсся по поляне, отразился от ручья, взлетел к верхушкам сосен. Птицы на секунду замолчали — будто прислушались. А потом продолжили петь, уже громче, как будто подпевая.

Эян замер. Его рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах превратилась из ангела в кого-то ещё более невероятного. Хотя куда невероятнее?

— Она смеётся, — выдохнул он благоговейным шёпотом. — Она, блять, смеётся. Громко. Заливисто. Как... как нормальный человек. Я думал, она только мяукает и хлопает ресницами. А она ещё и смеётся.

Саймон медленно опустился на траву рядом с братом. Его лицо выражало сложную гамму чувств — удивление, облегчение, радость и что-то ещё, почти нежность.

— Мы хотели её напугать. А она смеётся. В голос. Над нами. По-моему, это полный провал как похитителей. И полный успех как... кого-то другого.

Хасан всё ещё сидел на корточках. Он не смеялся. Но уголки его губ подрагивали — он боролся с собой. И проигрывал. Медленно, неохотно, будто пробуя давно забытое ощущение, он улыбнулся. Не хищно, не угрожающе. По-настоящему.

— У неё красивый смех, — сказал он тихо, почти про себя.

Эян резко повернулся к нему и ткнул пальцем:

— О! О! Ты улыбнулся! Ты! Хасан! Улыбнулся! Я двадцать пять лет живу с тобой, и ты улыбался от силы раз пять! И то когда кому-то было больно! А сейчас ты улыбаешься, потому что она смеётся! Я записываю дату и время. Нет, я выбью это на камне! На граните! «Здесь, в лесу, Хасан впервые улыбнулся по-человечески, потому что ангел засмеялась над нами».

Хасан бросил на него короткий взгляд — всё ещё грозный, но без настоящей злости.

— Заткнись, Эян.

Но улыбка не исчезала. Она всё ещё была там — робкая, непривычная, но настоящая. Я смеялась ещё громче, и теперь уже Саймон присоединился — он смеялся тихо, но искренне, глядя на нас троих. А я всё смеялась, потому что мы все были такие нелепые, такие смешные, такие... милые. Похитители, которые не умеют похищать. Братья, которые спорят из-за белок. Мужчины, которые тают от молчания и одного-единственного смеха.

Мой смех постепенно стих, оставляя после себя тёплую, уютную тишину. Я вытерла последние слезинки — теперь уже от смеха — и оглядела своих троих... кого? Похитителей? Заложников? Просто трёх странных мужчин, которые сидели вокруг меня на траве с глупыми, растерянными, счастливыми лицами.

Солнце поднялось выше. Ручей журчал. Белки, осмелев, снова выглядывали из орешника.

— Я счастлив, — Эян лёг на спину прямо в траву, раскинув руки и глядя в небо. — Вот прямо сейчас. Просто лежу на траве, смотрю в небо, и мне хорошо. И это после того, как нас обсмеяла похищенная девушка. Как так вышло?

Саймон сорвал травинку и вертел в пальцах.

— Может, потому что мы впервые за долгое время сделали что-то... не по плану? Не по привычке? Мы хотели острых ощущений. Хотели контроля. А получили белку на голове ангела и звонкий смех. И это оказалось лучше, чем всё, что мы планировали.

Хасан всё ещё сидел на корточках, но теперь он смотрел не на меня, а на ручей — давал мне пространство.

— Я не понимаю, — сказал он. — Я думал, будет по-другому. Думал, мы её сломаем. Или она нас возненавидит. Или попытается сбежать. А она... просто живёт. Ест. Смеётся. Гладит белок. И мы... мы тоже просто живём. Рядом с ней. И мне...

Он запнулся, подбирая слово.

— Странно. Но не плохо.

Эян приподнялся на локтях и посмотрел на брата с усмешкой:

— Хасан, ты сейчас сказал целую речь. О чувствах. Ты. О чувствах. Я тобой горжусь.

— Я тебя сейчас ударю.

— Не ударишь, — Эян снова лёг, улыбаясь. — При ней не ударишь. При ней ты становишься плюшевым. Мы все становимся плюшевыми. Это её суперсила. Она нас одомашнила. Как белок.

Саймон усмехнулся, но не спорил. Он смотрел на меня — тепло, задумчиво, с тем самым исследовательским интересом, который был у него с самого начала.

— И что теперь, ангел? Ты покормила белок. Посмеялась над нами. Что дальше? Какие у тебя планы на трёх неудавшихся похитителей?

Я слушала их — Эяна в траве, Саймона с травинкой, Хасана с его «странно, но не плохо» — и чувствовала, как в горле что-то клокочет. Не словесный понос. Что-то другое. Что-то, чему я пока не знала названия. Что-то тёплое, распиравшее грудь изнутри.

Странные вы, мальчики. Похитили меня, а теперь сидите вокруг и смотрите щенячьими глазами. Что дальше? А я откуда знаю? Я вообще планировала...

Я осеклась. Нельзя. Это секрет. Даже в мыслях нельзя.

...Белок кормить, — закончила я совсем другое и захлопнула внутреннюю дверцу.

Я потянулась к карману джинсов. Блокнот был там — тот самый, для списка покупок, с ручкой, видимо, машинально сунула в карман, когда уходила. Я открыла его, стараясь не смеяться от их вытянувшихся лиц, и аккуратно вывела одно слово.

Я повернула блокнот, показывая им.

«Белки».

Эян прочитал вслух и заржал — громко, заливисто, как ребёнок.