Я закрыла глаза. Надо поспать.

Сон накрыл меня — мягко, как плед, которым я укрылась.

Ночь в старом доме тянулась медленно.

Эян лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Сон не шёл. Он прокручивал в голове сцену на кухне: она, в халате Хасана, стоит у плиты. Она поднимает на него глаза и хлопает ресницами. И этот кивок — короткий, очаровательный.

Он перевернулся на бок и тихо выругался в подушку.

Саймон называл это «стокгольмским синдромом наоборот». Эян называл это проще: «Я попал». Он думал о ней не так, как о предыдущих. Те были целями. Объектами. Эта была... загадкой. И ему отчаянно хотелось её разгадать. Не для того, чтобы использовать. Просто — чтобы понять.

Он думал о том, что будет завтра. Заговорит ли она? Или продолжит молчать? И что он сделает, если она снова посмотрит на него так же?

Ответа не было. Эян закрыл глаза и через некоторое время всё же уснул.

Хасан лежал на спине, закинув руки за голову. Вода не помогла. Ничего не помогло. Он всё ещё чувствовал её запах — их шампунь, его собственный стиральный порошок и что-то ещё, что-то неуловимое, принадлежавшее только ей. Он всё ещё чувствовал её талию под своей ладонью — тонкую, податливую. Он всё ещё видел её глаза — голубые, огромные, смотрящие на него с тем странным выражением, которое он не мог расшифровать.

Он привык к страху. Он привык к ненависти. Он привык к мольбам. Но она не боялась. Не ненавидела. Не молила. Она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели другие. И это пугало его больше, чем он готов был признать.

Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Завтра. Завтра он с ней поговорит. Серьёзно. Без этих игр в гляделки и подныривания под руку. Он выяснит, кто она такая и почему ведёт себя так странно.

С этой мыслью он наконец уснул.

Саймон лежал в своей комнате и анализировал.

Он был мозгом. Он всегда был мозгом. Даже сейчас, в три часа ночи, его разум работал, раскладывая события по полочкам.

Факт первый: девушка не ведёт себя как жертва. Факт второй: она молчит, но не из-за шока — она явно в сознании и контролирует ситуацию. Факт третий: она каким-то образом умудрилась за один вечер очаровать Эяна (тот готовил ей ужин), вывести из равновесия Хасана (тот дважды уходил в холодный душ) и заставить его самого, Саймона, усомниться в собственном плане.

Вывод: либо она гениальный манипулятор, либо... либо она действительно просто странная. И в том, и в другом случае с ней нужно быть осторожным.

Он подумал о завтрашнем разговоре. Нужно будет как-то вывести её на диалог. Но не давить — это он усвоил. Она реагирует на давление не так, как другие. Если давить — она ускользает. Если не давить — она сама приходит на кухню и ест их мусс. Парадокс.

Саймон усмехнулся в темноте. Парадокс. Кажется, именно так её и следовало называть. Не «ангел». «Парадокс».

Он закрыл глаза и через минуту уже спал.

А в комнате в конце коридора девушка по имени Таня видела сон.

Ей снилось море. Тёплое, ласковое, бирюзовое. Она плыла, и вода держала её — легко, без усилий. Солнце светило в глаза. Вдалеке кто-то звал её по имени, но она не могла разобрать, кто. Голос был знакомым и незнакомым одновременно.

А потом она проснулась.

Она села на кровати, протёрла глаза и потянулась. Халат Хасана сполз с плеча, и она машинально поправила его. За окном серело. Дождь кончился. Птицы начинали пробовать голоса. Новый день.

На столе стояла кружка с горячим чаем. От неё поднимался пар. Рядом — записка, нацарапанная на обрывке бумаги:

«Доброе утро, ангел. Завтрак через час. Бекон, яйца, тосты. Кофе. Если ты сегодня не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе сахар вместо соли. Это не угроза. Это новый уровень обещания. Эян.»

Под запиской лежала шоколадная конфета. Одна. В золотистой обёртке.

Таня уставилась на кружку. Чай. Горячий. В её запертой комнате. Она перевела взгляд на крючок — тот не был накинут. Я что, забыла закрыть? Нет, точно закрывала. Потом на окно — закрыто. Она поднесла кружку к лицу, вдохнула: бергамот. Именно такой, как она любила.

— Они что, вскрыли замок, пока я спала? — пробормотала она вслух и тут же зажала рот ладонью. Молчи, дура. Молчи.

Но факт оставался фактом: кто-то из них вошёл в запертую комнату, поставил чай и конфету и вышел, не разбудив её. И от этого стало не по себе. И одновременно — почему-то — тепло.

Она отпила глоток. Чай был именно той температуры, когда не обжигает, но ещё горячий. Кто-то рассчитал время.

— Эян, — сказала она шёпотом. — Точно Эян. Саймон бы не стал. Хасан бы разбудил.

Она развернула конфету и сунула в рот. Шоколад таял на языке. Новый день. Новые испытания. Новые попытки не открыть рот и не выдать свой словесный понос.

Но, кажется, ей здесь уже почти нравилось.

Она встала с кровати и пошла умываться.

Я плеснула в лицо холодной водой и подняла глаза на своё отражение.

Из зеркала на меня смотрела бледная, взлохмаченная девица в чужом халате. Под глазами — следы вчерашней туши. До конца не смыла пока принимала душ. Волосы торчат в разные стороны. Но взгляд — живой, ясный, даже слишком. Я выспалась. Впервые за долгое время — по-настоящему выспалась.

Я пригладила волосы, умылась ещё раз, для верности, и почистила зубы пальцем с пастой из тюбика, который кто-то заботливо оставил на полке. Зубная щётка в упаковке всё ещё лежала там же — но вскрывать её я не стала. Почему-то.

А потом до меня добрался запах.

Кофе. Бекон. Что-то сладкое — кажется, оладьи. Или круассаны. Или и то, и другое. Запах был густой, наглый, он просачивался сквозь щели в двери, струился по коридору и требовал, чтобы я немедленно спустилась вниз.

Желудок жалобно заныл.

Снизу донёсся грохот и следом — голоса.

—...нет, я серьёзно, если ты положишь в тесто корицу, она, может, заговорит! Это же наука! — Эян. Громкий, жизнерадостный, как будто уже выпил три чашки кофе, хотя, судя по звону посуды, он ещё даже не начинал.

— Эян, это не наука. Это твоя фантазия. И убери лопатку от Хасана, он ещё не пил кофе. — Саймон. Усталый, но терпеливый. Видимо, исполняет роль голоса разума с самого утра.

— Я тебя этой лопаткой сейчас... — Хасан. Низко, угрожающе, но без настоящей злости. Скорее, ритуально. Как лев, который лениво рычит на шакала, чтобы знал своё место.

Звук возни. Глухой стук — кажется, Эян всё-таки получил лопаткой по голове. Смех. Звон посуды.

Обычное утро. В доме, где меня держат против воли. Или… Не совсем.

Я ещё постояла глядя в зеркало и прислушалась к себе. Словесный понос пока что сидел тихо, свернувшись клубочком где-то глубоко внутри. Можно выдохнуть. Пока что. После хорошего сна я всегда лучше контролирую... ну, себя.

Как же хочется жрать.

Эта мысль — простая, честная, животная — придала сил. Я улыбнулась, потянулась, поправила халат и вышла в коридор.

Внизу продолжалась возня. Кажется, Хасан и Эян спорили о чём-то, пока Саймон выполнял роль дипломата. Я спускалась по лестнице — всё так же босая, всё так же в халате Хасана, — и на полпути остановилась, заглядывая в кухню.

Картина маслом.

Эян стоял с лопаткой наперевес — явно только что отбивался ею от Хасана. Сам Хасан сидел за столом с перекошенным лицом и тёмными кругами под глазами. Видимо, холодный душ не помог уснуть, и теперь он компенсировал недосып убийственной аурой. Саймон застыл между ними с туркой кофе в одной руке и тостом в другой — воплощение нейтралитета.

Они заметили меня одновременно. Замерли.

— О! — Эян расцвёл улыбкой, мгновенно забывая про войну с Хасаном. — Ангел проснулась! Садись давай! У нас оладьи, тосты, яйца пашот, авокадо, бекон, кофе, чай и ещё что-то Саймон колдует. Я не знаю, что ты любишь, поэтому мы приготовили всё. Вообще всё.