Они смотрели. Все трое. Заворожённо.

— Она ещё и чавкает мило, — сказал Эян, подперев щёку. — Как котёнок. Только молчит.

— Аппетит хороший — это признак здоровья, — отозвался Саймон. — Или сильного стресса. Может, она так справляется?

Хасан ничего не говорил. Просто сидел рядом. Я чувствовала его взгляд кожей — он смотрел на меня, и от этого взгляда по спине бежали мурашки.

Я доела бутерброд и потянулась к шоколадному муссу. Открыла баночку, зачерпнула ложкой. И заметила, что все трое замерли.

— Смотрите, — прошептал Эян, как будто в церкви. — Она ест мой мусс. Я его неделю берёг. И мне ни капли не жалко. Я вообще себя не узнаю.

— Ты влюбился, — так же тихо ответил Саймон. — В молчаливую женщину, которая съела твой бутерброд и смотрит на тебя глазами ангела. Это приговор, брат.

Хасан вдруг потянулся и вытер большим пальцем каплю шоколада с уголка моих губ. Медленно. Аккуратно. Его палец задержался на долю секунды дольше, чем нужно.

— Вкусно? — спросил он низко.

Я кивнула — всё так же молча, всё так же мило. Его ноздри чуть раздулись. Он убрал руку, но остался сидеть так же близко.

Я доела мусс, облизала ложку — медленно, тщательно, собирая остатки шоколада. Эян следил за ложкой как загипнотизированный. Саймон усмехнулся в кулак. Хасан просто смотрел — и в его глазах темнело.

Я отодвинула пустую тарелку, сыто вздохнула и потянулась. Халат сполз с плеча, открывая ключицу. Я поправила его, но недостаточно быстро.

— Так. Всё, — Эян резко отвёл взгляд. — Она доела. Давайте расходиться. А то я сейчас начну делать глупости.

— Какие, например? — Саймон поднялся и начал собирать посуду. — Предложишь ей руку и сердце? Или просто ещё один мусс?

— Отвали, — буркнул Эян, помогая ему с тарелками. — Я просто... она гостья. Гостья должна быть сыта. Это базовое гостеприимство. Даже если гостья — похищенная.

Саймон хмыкнул и включил воду в раковине.

Хасан встал последним. Он навис надо мной — высокий, широкий, в тёмной футболке, которая обтягивала плечи. Протянул руку — не угрожая, а предлагая помощь.

— Пойдём. Провожу до комнаты. Тут лестница крутая, а ты босая.

Это не было вопросом. Но и приказом — тоже. Что-то среднее. Его ладонь — большая, грубая, с мозолями — ждала мою.

Саймон и Эян переглянулись за его спиной. Эян поднял бровь. Саймон пожал плечами — мол, пусть. Ночь длинная, а Хасан большой мальчик.

Я помедлила секунду. А потом вложила свою ладонь в его.

Разница в размерах была почти комичной — моя рука утонула в его, как в тёплой грубой перчатке. Его пальцы сомкнулись — осторожно, почти нежно, несмотря на их грубость. Он повёл меня к лестнице. Его рука была тёплой и сухой. Пульс — я чувствовала его через кончики пальцев — спокойный, глубокий. Не частил, как у Эяна. Не был отстранённым, как у Саймона. Просто — спокойный.

На лестнице он пропустил меня вперёд и пошёл следом. Но руку не отпустил. Я чувствовала его взгляд на своих голых ногах, на подоле халата, который прикрывал чуть ниже колен. Халат был длинным, всё приличным, но что-то в том, как он смотрел, заставляло меня чувствовать себя более раздетой, чем я была. Он молчал. Но его молчание было красноречивее слов.

Мы поднялись наверх. Лестница скрипела под нашими шагами — моими, лёгкими, босыми, и его, тяжёлыми, размеренными. Его рука всё ещё держала мою, хотя мы уже были наверху. Он не отпускал.

В коридоре было темно. Только лунный свет пробивался сквозь щели в шторах — дождь кончился, небо очистилось, и бледный серебристый свет рисовал на полу узоры теней. Моя дверь — последняя слева. Его — вторая справа. Но он не повёл меня ни к той, ни к другой. Он остановился посреди коридора.

Я тоже остановилась и обернулась.

Он стоял близко. Очень близко. Его грудь почти касалась моего лица — я доставала ему до плеча, не выше. В полутьме его глаза казались совсем чёрными.

— Ты меня бесишь, — сказал он тихо.

Пауза. Он не двигался. Просто смотрел сверху вниз.

— Ты молчишь. Ты улыбаешься. Ты ешь наш мусс и ходишь в моём халате. Ты не боишься. Ты вообще ничего не боишься, да? И это бесит меня больше всего. Потому что я не понимаю — ты смелая? Или просто сумасшедшая? Или ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Он поднял руку — ту, что не держала мою — и коснулся моих волос. Они уже почти высохли, были мягкими, пушистыми. Он пропустил прядь сквозь пальцы, и это было почти нежно. Почти.

— Саймон говорит — не дави. Эян говорит — она ангел. А я... я не умею не давить. Это не в моей природе. Поэтому либо скажи мне сейчас хоть слово, либо иди к себе. Потому что если ты ещё раз похлопаешь ресницами, я могу сделать что-то, о чём ты пожалеешь. Или не пожалеешь. Я пока не понял.

Он отпустил мою руку. Медленно. Его пальцы соскользнули, и я вдруг почувствовала холод там, где только что было его тепло.

Я растерянно посмотрела на свою руку, потом на него, потом снова на руку. Потом — в окно. Лунный свет. Деревья. Ночное небо. Очарование так и пёрло из меня, я это чувствовала.

Хасан проследил за моим взглядом — рука, его лицо, снова рука, окно. Его челюсть сжалась. Желваки заиграли под кожей.

— Ты... ты снова это делаешь, — прорычал он.

Он двинулся вперёд. Я отступила — и спина снова упёрлась в стену. Прохладные обои коснулись шеи. Он упёрся ладонями в стену по обе стороны от моей головы. Снова ловушка. Снова его лицо — близко, слишком близко. Дыхание — горячее, с примесью виски — обжигало мою щёку.

— Ты смотришь на меня своими ангельскими глазами. Ты молчишь. Ты хлопаешь ресницами. И я... блять...

Он осёкся. Его рука скользнула по стене и вдруг легла мне на талию — тяжело, горячо, сквозь тонкую ткань халата. Он прижал меня к стене всем телом, и я почувствовала, насколько он напряжён. Каждый мускул. Каждая клетка. Он был как сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться.

— Я не знаю, что с тобой делать, — его голос сорвался на шёпот. — Ты мелкая. Ты молчаливая. Ты смотришь на меня так, будто я не похититель, а... не знаю. Будто я кто-то, кого можно приручить. И я... я не...

Он наклонился ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха. Я чувствовала его дыхание — частое, неровное.

— Если бы ты сказала хоть слово, — прошептал он. — Хоть одно слово. Я бы понял. Я бы знал, что делать. Но ты молчишь. И я схожу с ума.

Его рука на моей талии сжалась сильнее. Он весь дрожал — от сдерживаемого желания, от голода, который не имел ничего общего с едой.

А потом снизу, из гостиной, донёсся голос Эяна — он, видимо, подошёл к лестнице:

— Хасан, бля, отвали от неё. Дай ангелу поспать. Завтра будешь сверлить её взглядом. Всё, баю-бай, идите оба.

И следом — голос Саймона, поднимавшегося по лестнице:

— Хасан. Отпусти её. Сейчас же.

Хасан замер. Его рука на моей талии напряглась — и разжалась. Он отступил на шаг, потом ещё на один. Его глаза всё ещё горели в полутьме, но он взял себя в руки. Не полностью — дыхание оставалось неровным, — но достаточно, чтобы не наброситься на меня прямо здесь.

Я не стала ждать. Резко присела, вынырнула у него под рукой — ловко, как мышь из мышеловки, — и в два шага оказалась у своей двери. Крючок. Щелчок.

За дверью повисла тишина. А потом — смех Эяна, уже не сонный, а откровенно ржущий:

— Она тебя сделала! Опять сделала! Ха-ха-ха! Боже, Хасан, ты стоишь там с таким лицом... Я сейчас умру!

— Иди в душ, Хасан, — голос Саймона, усталый, но с улыбкой. — Холодный. Долгий. Очень долгий.

Хасан ничего не ответил. Я услышала, как открылась и закрылась дверь ванной, а через минуту — шум воды. На этот раз он не выдыхал резко. Видимо, ледяная вода уже не помогала.

Я забралась в кровать. Сердце колотилось. В горле клокотал словесный понос. Я давила его, давила, давила. Молчи, Таня. Ты чуть не попалась.

За окном светила луна. Дождь кончился. Дом затихал — шаги в коридоре стихли, вода в ванной перестала шуметь. Хлопнула дверь комнаты Хасана. Потом Эяна. Потом Саймона.