Матвей недоуменно, во все глаза смотрел на заместителя начальника цеха: «Что это вдруг?»
— И репертуар не затасканный, — Виктор расстегнул ворот рубахи, — старинные заводские песни: «И по камушку, по кирпичику растащили мы этот завод».
— Спасибо на добром слове. Я могу идти?
— Минуточку. Я не договорил. Так что пойте, пожалуйста, людям на радость, соловьем заливайтесь, но…
— Человек богатым становится, когда песни поет, совсем иным.
— Именно… совсем иным, — подхватил Виктор, — рассеянным и размагниченным. А на смене — одно богатство перед глазами — стекломасса. Не успели корпус пустить, две остановки печи… Короче говоря, — Виктор стукнул себя ладонью по колену, ставя точку в разговоре, — я категорически запрещаю петь во время работы.
— А как же песня нам строить и жить помогает? Почему в цехе цветных кинескопов во время работы музыка играет?
— Объясняю. У сборщиц монотонная, однообразная работа, а наша любая варка — творчество, одна варка не похожа на предыдущую. Словом, еще раз услышу концерт сольный, на линию соды переведу, с понижением. У меня — стекольное производство, хрупкая, тонкая работа. А теперь… садись со мной чай пить.
Не нашелся, что ответить Виктору, Матвей Сильчин, передернул сильными плечами, вышел, сильно хлопнул дверью. По крыльцу простучали тяжелые его ботинки с металлическими подковками. В комнате стало тихо-тихо. Виктор вдруг засомневался в правоте своих слов: «В трудовом законодательстве об этом не сказано, а я… все время забываю, что отныне един в двух лицах — администратор и…» Вспомнилось: третий день на столе лежит предписание заводского комитета профсоюза о подготовке к смотру художественной самодеятельности. Заноза после разговора так и осталась в душе.
Повернулся к Пелагее Федоровне, нарочито бодрым тоном спросил:
— Сегодня лучше себя чувствуешь? — присел на краешек кровати. — Ты прости, пожалуйста, замотался, закрутился, за все хватаюсь, обжигаюсь. Даже о родной моей бабуле позаботиться некогда, — взъерошил волосы, взял Пелагею Федоровну за руку, почувствовал ее невесомость. «Странно устроен мир. Жизнь идет по кругу. Человек рождается, растет, становится выше, грузнее, умнее, насыщается знаниями, а потом наступает нисходящая пора — память слабеет, знания улетучиваются, тело усыхает, даже рост уменьшается, с чего началось, тем и кончается».
Пелагея подняла на правнука глаза, и Виктор разглядел в них глухую тоску. Она задвигалась, заторопилась: правнук сам подошел с разговором. Удачный момент. Выдалось, наконец, заветное «окошечко», когда можно будет потолковать с парнем по душам, с предельной откровенностью, передать все старые и новые стекольниковские заветы.
— Давай поговорим, внучек, — предложила Пелагея, — мне так много нужно успеть тебе сказать… вроде положено дать напутствие.
Виктор боковым зрением видел часы, стоящие на старинном комоде, — циферблат был украшен крохотными синими незабудочками, а на крышке часов, облокотись на камень, в вольной позе стояла каменная красавица с распущенными волосами. С некоторых пор часы стали вызывать раздражение. Стоит взглянуть на обманчиво-неторопливое движение часовой стрелки, закипает беспокойство…
— Что ж, в нашем распоряжении есть около получаса, если ты… — Виктор оборвал фразу, завидев в дверях Лидию. Сразу забыв о старой женщине, встал навстречу Лидии. Она была в строгом коричневом костюме, в руках держала сумку из белой искусственной кожи, его подарок из Японии. Это показалось добрым предзнаменованием. Во время последней их тайной встречи он настоятельно потребовал от Лидии окончательного решения. Или она переходит к нему или… Собственно, второго варианта он не предлагал, это подразумевалось само собой. Сегодня Лидия должна была дать окончательный ответ. Ради этого и приехал на обед домой Виктор. И сейчас от взора его не укрылась необычайная бледность молодой женщины. Однако он не подал вида, чувствуя, как всколыхнулось что-то внутри, приободрился, громко, чтобы услышала прабабушка, проговорил:
— Какая неожиданность! Посмотри, кто к нам пришел! — протянул руку Лидии. — Салют!
— Здравствуй, Виктор! — Лидия откинула на затылок платок, подошла к кровати старой женщины. — Добрый день, Пелагея Федоровна! Сегодня вид у вас намного здоровей. — Вынула из белой сумки кулечек. — Возьмите, здесь нужные вам таблетки.
— Здрасьте! — хмуро произнесла Пелагея, демонстративно закрыла глаза. Ее очень раздосадовал приход молодой женщины. «В кои веки удалось остаться с правнуком с глазу на глаз, ан нет!» Сегодня квартира их была похожа на постоялый двор, шли, словно сговорившись, один за другим.
Лидия стояла рядом с кроватью, не зная: присесть или уйти. Решительно придвинула стул, села, глядя прямо перед собой, собиралась с мыслями. Этому приходу предшествовала не одна бессонная ночь. Думала, взвешивала, отбрасывала решенное, снова думала, орошая подушку слезами. Вчера вечером, перечитывая Сомерсета Моэма, наткнулась на строки, которые поразили ее, словно бы помогли дать ответ на самые затаенные мысли: «Мало найдется мужчин, для которых любовь — самое важное на свете, это — неинтересные мужчины, их презирают даже женщины, для которых любовь превыше всего. Разница в любви между мужчиной и женщиной в том, что женщина любит все время, а мужчина только урывками». Да разве только это позволило открыть глаза? Конечно, они с Лидией питают друг к другу самые теплые чувства, у них — любовь, вроде бы никуда от этого не денешься. Но… но… когда на кресло в цехе посадили Виктора вместо Максименкова, она вдруг предельно отчетливо представила все, что за этим последует. Максименков втайне страдает, он уязвлен до глубины души, видит за этим актом нечто большее, чем дань традиции. Естественно, как всякий самолюбивый человек, он не сможет относиться к Виктору, как прежде, будет сдержан, насторожен… А если к этому еще присовокупить удар в спину, который нанесет она? Уверена: все полетит кувырком, разом сломаются три жизни. Даже уйдя к Виктору, обретя любовь, она не обретет счастья. Почему? Да только потому, что является совестливым человеком, не из тех толстокожих, что бросают супруга, не моргнув глазом.
Все это Лидия решилась сказать сегодня Виктору. Он понял, что женщина не в себе, и не знал, как выйти из положения, не уронив собственного достоинства.
— Лида, ты пришла, чтобы сказать мне «да»?.. Или перенесем разговор?..
— Виктор, выслушай меня, пожалуйста, и пусть Пелагея Федоровна станет нашим судьей.
— Не нужно ввязывать в наши личные дела бабулю. Давай найдем для окончательного решения более спокойную обстановку…
Едва за Виктором захлопнулась дверь, Лидия всхлипнула, не выдержав, бросилась на грудь Пелагеи. Волосы молодой женщины растрепались, слезы катились по щекам.
— Что я наделала, Пелагея Федоровна? Что я наделала! Я люблю Виктора, свет меркнет без него, а как быть? Нам нельзя соединить свои судьбы, сердцу моему суждено разрываться… два огня жгут…
— И все-таки ты через «не могу» переступи, скажи Виктору. Знаю: правду скажешь — друга потеряешь, — Пелагея, расстроенная признанием Лидии, машинально погладила ее по голове, — тяжко жить ложью, тяжко… А волосы у тебя, девка, мягкие, будто пух, думала: ты — безвольная, а ты ишь какая…
Мерно тикали в простенке старинные ходики, пушистый кот, сидя на окне, мохнатой лапой «зазывал гостей», обихоживая мордочку. Женщины долго молчали, не решаясь нарушить целительной для души тишины. Наконец Лидия встала, медленно подошла к вделанному в черную раму зеркалу, поправила волосы.
— Ну, я пойду?
— Напоследок хоть скажи: какой лях навалился на Парфена Ивановича? — спросила Пелагея, давая понять Лидии, что все происшедшее чуть ранее отныне забыто.
— С Парфеном? Материал огнеупорный осадку дал, чуть было свод не рухнул. Никитин лишь косвенно виноват, рецептура институтская, а он кладку вел.
— Сильно переживает?
— В медпункт приходил за таблетками… голова, говорит, раскалывается. Считает своей промашкой. И, знаете, Пелагея Федоровна, мне показалось маловероятное: Парфен ждет наказания, а Виктор, словно испытывая его терпение, каждый раз проходит молча мимо. Это — хуже любого наказания.
