Только подумаешь о прошлом, как предстает перед глазами муж — Кирьян Потапович. Как и большинство стеклодувов, он рано заболел туберкулезом. Сколько его помнит Пелагея, на щеках Кирьяна всегда алел нездоровый румянец, надсадный кашель то и дело сотрясал комнаты. Пелагея часто дивилась, глядя на мужа: в хилом теле Кирьяна уживались всесильный дух, неукротимая вера в добро и справедливость. Он был из породы чудаков, которые не могут, как большинство людей, работать просто ради куска хлеба, лишнего рубля. Им всегда мечтается сделать доброе для всего человечества. Однажды хоронили еще совсем молодого парня-стеклодува, умершего от чахотки. И Кирьян у гроба, перед людьми, вдруг сказал такие слова: «Братцы! Нагляделся я на ваши муки, хватит. Сам кашлем исхожу. Я обещаю избавить стеклодувов от проклятой чахотки. Верьте мне. Умру, но вас избавлю». Конечно, никто в ту пору Кирьяну не поверил: «Мало ли что малахольный болтает». Сотни лет мерли стеклодувы от туберкулеза, работая, жертвовали собой, загодя зная про свой конец, привыкли к тяжкой доле, потому как любили стекольное дело. Однако Кирьян слов на ветер бросать не привык. Денно и нощно искал способы, как перенести на плечи машин стеклодувный процесс. Случайно узнал, что на одном из украинских заводов якобы машина бельгийского инженера Фурко вырабатывает оконное стекло. «А нельзя ли эту машину приспособить к изготовлению листового технического стекла?» — задумался Кирьян. В два счета собрался, уволился с завода. Пелагея, зная характер мужа, без лишних слов собрала харчи — каравай хлеба, шматок домашнего сала, свежих огурцов с огорода, проводила в дорогу. Вернулся он месяца через два — осунувшийся, худющий, лопатки сквозь рубаху выпирают, зато какой-то просветленный, радостный. И сразу — за работу. Как только Пелагея перенесла то время? Кирьян будто ума лишился, ходил, натыкаясь на стены, на вопросы отвечал невпопад, ночами чертил что-то обгорелой спичкой на сером газетном листе.
Однажды среди ночи разбудил ее, горячечно, словно в бреду, зашептал на ухо, как заклинание: «Дроты, дроты, дроты, дроты». Пелагея, конечно, испугалась. Не могла даже предположить тогда, что пройдет не так много времени, и эти самые таинственные дроты — так называли трубки из стекла малого диаметра — станут изготовлять на заводе машинным способом по кирьяновскому предложению, что сдержит слово, данное стеклодувам, ее Кирьян Потапович.
В двадцать девятом вступил ее муж в ряды большевиков. А полгода спустя разнесся по поселку слух: «Звонили на завод из Москвы, разыскивали Кирьяна». Никто не знал, зачем он понадобился? С какой целью? Не одна Пелагея, родичи, соседи, знакомые стеклодувы терялись в догадках, подступали с вопросами к Кирьяну, а тот, хитрец, успокаивал людей, посмеивался в белесые, реденькие усы. Уехал в столицу, ничего не объяснив. Правда, когда вернулся, собрал друзей-коммунаров, все досконально прояснил. Оказывается, возникла в беспокойной голове Кирьяна неотвязная мысль: вычитал в газетах сообщение о том, что создана комиссия по увековечиванию памяти вождя революции Владимира Ильича Ленина, что принимает она предложения трудящихся. Сначала тайком от родичей на попутном обозе съездил в Москву, отыскал редакцию газеты «Правда» встретился с Марией Ильиничной Ульяновой, изложил ей как члену комиссии свою идею — построить мавзолей не из камня, а из одного прочного стекла, чтобы каждый прохожий мог в любое время видеть усопшего вождя. Мария Ильинична внимательно выслушала Кирьяна, ознакомилась с его чертежами, поблагодарила стекольного мастера, пообещала передать его предложение куда следует. И передала. Спустя пару недель его и пригласил на беседу сам Михаил Иванович Калинин. Всесоюзный староста разговаривал с Кирьяном Потаповичем около часа. Прямо сказал, что предложение стекольных дел мастера весьма заманчиво, жаль, оно невыполнимое. Ведь для осуществления замысла требовалось построить стекольный завод с очень емкой плавильной печью, а в то время действительно соорудить этакую печь не было возможности.
Кирьян так и прожил десятки лет с мечтой о Большом Стекле. Мастер всегда оставался для людей поселка добрым светом в окошке, а для Пелагеи — частицей ее самой. Его часто называли не по имени-отчеству, а по прозвищу — Кирьян-коммунар. А вот теперь, когда не стало Кирьяна, казалось, потеряла всякий смысл и ее собственная жизнь.
Мысли Пелагеи не плавно, как всегда, а разом, резко переметнулись к Алексею, единственному их сыну, к невестке Наташе. Доля им выпала тяжкая, мученическая. Жить-то словно и не жили. Думать о них Пелагее было всегда тяжело, мучительно, перехватывало дыхание, буквально подкашивались ноги. «Почему моим ребятам было суждено так рано погибнуть?» Кирьян, бывало, слыша от нее такие слова, утешал: «Отдать жизнь за свободу любимой земли — счастье…» А она была всего лишь любящей матерью. Конечно, все она понимала, в душе гордилась детьми, но… лучше бы ее тогда убили. К тому времени Пелагея прожила уже сорок с гаком.
Часто, за последнее время особенно часто, проходя по площади Партизан, она встречалась взглядом со своими вечно двадцатилетними, теперь уже бронзовыми детьми. Алексей и Наташа на гранитном пьедестале выглядели этакими великанами, с гордо вскинутыми головами смотрели в лицо ненавистному врагу. Пелагея помнила ребят совсем иными. Алексей — застенчивый, узкогрудый, в отца. Наташа похожа на школьницу-десятиклассницу — стройная, пугливая, большеглазая, с длинными толстыми косами. Прямо перед войной Алексей привел Наташу в дом и спросил: «Вам нравится эта девушка?» Оглядели Пелагея и Кирьян зардевшуюся от смущения дивчину, переглянулись: «Хороша. Но… ты почему спрашиваешь?» — «Познакомьтесь, это моя жена — Наталья Владимировна». Так и пошло. И до самой последней минуточки звали ее в семье по имени-отчеству. Кому что судьбой приписано — неизвестно. Одни живут-тлеют сто лет, другие вспыхнут, как метеор, осветят людям дорогу и… погаснут. Ребята стекольниковские на стекольном людям запомнились мало. Только профессии приобрели, как пришла треклятая война. Алексей — комсомольский вожак — вскоре записался в партизанский отряд. Наташа осталась дома с полугодовалым малышом. Кирьян тоже был на фронте — как призвали в сорок первом, на девятый день, так и канул, словно в колодец, — ни письма, ни весточки с оказией. Долго не давал о себе знать и Алексей. Домашние вечерами оплакивать его начали. Но… однажды ночью в ставню осторожно постучали. Это пришел из леса Алексей. Обнял мать, жену, сынишку, наскоро поел холодной картошки с квашеной капустой, а потом долго-долго о чем-то шептался с Наташей. На следующий день молодица засобиралась куда-то. На вопросы матери не отвечала: «Надо, мама». Завернула в одеяльце сынишку и пошла по тропинке в сторону недавно прибывшего в их края карательного отряда. Вернулась поздно. Измученная, мокрая, в тине. Шла в обход, краем болота. Чуть сынишку не утопила.
На рассвете опять в их доме неслышно появился связной из леса. Наташа передала ему вместе с краюхой хлеба клочок бумаги. Не прошло и суток, напали партизаны на фашистский гарнизон со стороны болота, откуда их никак не ждали, перебили часовых, забросали гранатами здание бывшего сельсовета, где разместились офицеры. Пелагея заметила: узнав об этой новости, Наташа тихо запела, лицо ее осветилось радостью. С той ночи и пошло: как возвратится из разведки Наташа, так эхом ее поход отдается — взлетают в воздух фашистские автомашины, рушатся мосты под гусеницами вражеских танков, идущих на Москву. Соседки вокруг тихо судачили между собой: «Мол, московских партизан это рука фашистов карает». А Пелагея догадывалась, но язык держать за зубами умела. Однако грянула беда — отворяй ворота. Карателей наехало видимо-невидимо. Наташа успела предупредить товарищей. Партизаны надумали уходить через болота за дальние леса. Алексей вызвался с десятком бойцов прикрыть отход отряда. О чем он думал в ту минуту? Возможно, понимал: живым не остаться. Командир прямо спросил; «Ребята, я не могу приказать вам умереть. Прошу помочь спасти отряд». Партизаны вырвались из вражеского кольца, только Алексея и еще двух бойцов, тяжело раненных, привезли в поселок для опознания. Будь он проклят тот ненастный день! Пелагея до мельчайших деталей помнит, как сгоняли фрицы людей к площади, туда, где ныне возвышается памятник, стали выспрашивать про раненых: «Кто такие?» Люди пожимали плечами: «Не нашенские, не знаем». Их подталкивали прикладами, били, травили собаками. Полуживую от предчувствия Пелагею подтолкнули к телеге. Она увидела сына, окровавленного, едва не закричала, прикусила губу до крови, отрицательно покачала головой, мол, не знаю этих ребят. И вдруг вперед выскочил колченогий Яшка: «Чего от родного-то отказываешься!» Фашисты избили Пелагею до потери сознания, кинулись к ним в дом, схватили Наташу, пинком отшвырнули прочь мальчонку. Соседи взяли ребенка, спрятали. Алексея и Наташу пытали прямо на площади перед народом. Требовали назвать имена партизанских вожаков, указать дорогу к их лагерю. Ничего не добились изверги от ее ребят. И в бессильной злобе повесили их на старой рябине. У подножья памятника им теперь круглый год пламенеют цветы.
