— В этом и вся соль, — впервые за время разговора просветленно улыбнулся Бруно. — Итоги подводит авторитетная комиссия — люди из отдела труда, службы главного инженера, профсоюз, комсомол… И, пожалуйста, без обид и слез, без блата и нажима инженеры занимают соответствующие ступени служебной лестницы. А середнячки? С ними проще. Набрал прежние баллы — оставайся на своей работе. Разве не разумно?
— Есть над чем подумать. — Радин провел рукой по щеке. — Дайте мне ваши выкладки, на ночку, а?
— Пожалуйста. А вы знаете, — без всякого перехода сказал Бруно, — за что меня из Австрии отозвали с практики?
— Догадываюсь.
— Я полгода на «Фесте» стажировался. Фирма солидная. Однажды старший мастер разрешил советским спецам самим смену отработать. Говорит: три плавки сварите — гут! Четыре — зер гут! А мы… семь рубанули, и все «шапкой». Шум поднялся. Фирма — телеграмму в Москву: «Уберите Калниекса!»
— Понятно: вы Старососненск выбрали для экспериментов?
— Как и вы, — не смутился Бруно. — Я ведь не меньше вас шляпой своей дорожу! Только вы, Радин, верьте мне, — словно прочитав мысли начальника цеха, мягко продолжал Бруно. — Фирма «Фест» бережет репутацию: как бы чего не вышло. Клепает конверторы с огромным запасом, с большими допусками. Десятикратно проверил в Австрии и, если хотите, тут.
— И молчали? — Радин с укором покачал головой. Он все время чувствовал, что, будто окольцованный глухой стеной, не найдет выхода. А оказывается, люди ищут. В одиночку, ощупью. Радин вышел вслед за Бруно из конторки, прошел к печи.
— Будько запретил кукарекать без времени, — Бруно кинул взгляд на часы, отошел к громкоговорящей колонке, включил динамик. — Костя, запроси шпат!
— Сколько?
— Сто пятьдесят! — Бруно схватил алюминиевую чушку, швырнул в окно печи, взялся за вторую, третью. Алюминий — для раскисления плавки. Обтер руки ветошью, остановился возле начальника цеха. — Анатолий Тимофеевич, вы в Риге бывали?
— Приходилось. Органный концерт в Домском соборе слушал, в Майори загорал.
— Я не о том. — Бруно выставил на железную плиту, служившую сталеварам вместо стола, бутылку с молоком. — Раньше, в туманные годы, каждый, кто входил в Ригу, платил за вход.
— Как в древней Бухаре?
— Э нет, плата была необычной. Человек приносил за пазухой камень, бросал его в кучу у городских ворот. Вот мудрость! Во-первых, шел без камня за пазухой, а во-вторых, Рига из этих камней строилась… Нам бы так…. По камешкам, по щепоточке бросали бы в общий котел — грызни бы поубавилось.
Радин покосился на Бруно. Тот был серьезен. Поймав взгляд начальника цеха, придвинул бутылку с молоком.
— Налить?
— Благодарю.
Радин уже отключился. Думая о своем, смотрел куда-то вверх, где над сводом сталевары укрепляли кислородные фурмы…
— Бруно, скажи, почему ты портишь нервы, наживаешь врагов? Вопрос сугубо личный.
— Скажу. Не удивляйтесь. — Бруно оглянулся на печь. — Хочу, чтобы мальчишки пальцами показывали: глядите, глядите, Бруно идет! Славы хочу! Правда, с одним «но». Добуду ее чистыми руками, пройду по всем ступеням, от низа до вершины, через любые трудности.
— Любопытно.
— Дед мой, латышский стрелок, бывало, говорил: «Бруно, героем человека могут сделать только бой и труд». Согласны?
— Согласен. Ты хороший парень, Бруно!..
Поднимаясь по ступеням, Радин представил, как вытянутся лица у Будько да и у начальников смен, когда он предложит для пробы расклепать пару сталеразливочных ковшей, врезать в них днища большего размера, передать ковши в бригаду Бруно. Только бы расчеты подтвердились…
В кабинете солнечно и свежо. На столе — кипа бумаг, принесенных на подпись секретарем. Радин сбросил куртку, повесил на крюк каску, взял остро отточенный карандаш, записал:
«Бруно Калниекс. Система аттестации «Пульсар». Ковши и днища. Лаборатория». Вызвал отдел кадров. Попросил краткую характеристику на старшего конверторщика Бруно Калниекса. Записал детали. Родился в Латвии, в 1948 году. Отец и дед батрачили на кулака…
Оказывается, Бруно окончил институт стали. На Старососненском — третий год. Старшим конверторщиком — первый сезон. Радин откинулся на спину стула. Подумал: «С этим парнем можно иметь дело…»
* * *
Один за другим входили в кабинет руководители участков и службы цеха. Будько проследовал на свое постоянное место, уселся рядом с Надеждой на диване. Дербенева — единственный представитель женского пола среди руководства цеха — по молчаливому согласию получила право на «диванное сиденье».
Радин скользнул взглядом по ее порозовевшему лицу, отвел глаза.
— Тише, тише, товарищи! Начинаем оперативное совещание. Прошу!
Первым, по традиции, докладывал начальник производственного отдела — мужчина средних лет в мешковатом пиджаке. Начальник производства сыпал словами, цифрами, словно боялся, что его перебьют. И обычно Радин действительно часто останавливал его, прося повторить ту или иную цифру, делал какие-то замечания. Но сегодня он молчал. Лишь услышав заключительную фразу о том, что в цехе за ночь никаких происшествий не произошло, спросил:
— Как вы думаете, что я читал сегодня ночью?
Инженер недоуменно передернул плечами.
— Наверное, Александра Дюма! — ухмыльнулся Будько.
— Сочинение старшего конверторщика Бруно Калниекса «Пульсар». — По кабинету прошелестел смешок. — Зря улыбаетесь. Дельная штука. Так вот, согласно «Пульсару», вам скинули бы за работу десяток баллов. Садитесь! Очень поверхностный анализ работы смены.
— Простите, Анатолий Тимофеевич, но… я вас, как говорится, не совсем понимаю.
Радин постучал карандашом по столу:
— Вы не упомянули о ЧП на втором агрегате.
— Второй, второй… — Глаза распреда забегали по колонке цифр. — Позавчера бригада Бруно Калниекса задание перевыполнила.
— Мало того, наполнив ковши до верхней отметки, сливали металл в изложницу, а остатки под пол.
— Вы, Анатолий Тимофеевич, иногда эдакое ввернете, — недобро усмехнулся Будько. — Металл для нашего брата, что хлебушек для крестьянина. Цену знаем.
— И я «козла» не заметил, — заторопился распред, осторожно косясь на Радина.
— Ребята сливали металл в изложницу, в ржавую развалюху, — упрямо повторил Радин. — Чтобы потом выбросить ее вместе с металлом в лом.
— Латыш куролесит! Это что, тоже согласно «Пульсару»? — громыхнул с места Будько. — Да за такие штучки под суд, и кончен бал!
Радин снова постучал карандашом по столу. Пожалел, что упомянул о Бруно. Хотел вызвать интерес, подтолкнуть людей к разговору о резервах, а может получиться обратное… Спугнешь ребят, потеряешь единомышленников.
— Разрешите мне? — Будько тяжело поднялся с дивана. Конечно, он понимал, что может дать предложение Бруно. Может дать, а может и наоборот — сорвать график выпуска продукции, расползающийся по швам от всевозможных проб и экспериментов, чему Будько был ярый противник. К тому же, чувствуя, что собравшиеся молча поощряют его на активные действия, он отбросил последние сомнения, неприязнь к начальнику цеха захлестнула его. — Я этого Бруно давно раскусил, острит тупым концом. Предлагаю лишить прогрессивки и в подручные на три месяца.
Вот оно, началось. Радин поднял руку, призывая к вниманию.
— Товарищи! В печати наш цех называют производственной лабораторией черной металлургии. И давайте оправдывать это лестное звание. Ребята пробуют варить утяжеленные плавки. Посему, у меня несколько отличное предложение: тщательно изучить анализы плавок, обобщить опыт, помочь. Какие будут мнения?
Все молчали. Только Будько хмыкнул, резко отодвинул впереди себя стул.
— Йихав до Хомы, а зайихав до кумы. Шуткуешь, товарищ Радин?
— Я говорю серьезно. Могу, правда, пойти на компромисс: за самовольные действия бригадира предупредить, а за поиски резервов — премировать.
В кабинете стало непривычно тихо. Все, кто открыто, кто исподволь, посматривают в сторону Будько. Тихон не побоится сказать, что думает. Тихон — главный сталеплавильщик завода, ему и карты в руки.
