С него потребуют за каждый промах. Словом, тут и восьмого дня недели не хватит. Радин усмехнулся, припомнив, — когда-то в студенческие годы вывел для себя формулу: чтобы выбиться из разряда явных середняков, необходимо выкроить из недели восьмой день. За счет сна, отдыха, развлечений. Он тогда считал себя ярым рационалистом и втайне гордился изобретенной формулой. Время шло, увлечение рационализмом почти выветрилось, формула забылась. И вот сейчас он вспомнил о ней. «Да, не хватит и восьмого дня недели», — повторил Радин.

Он снова задремал. Наплывами пошли обрывки дневных впечатлений: стволы фурм, возбужденные лица. Потом и это отошло.

Проснулся Радин минут через двадцать. И сразу почему-то вспомнил фразу Бруно: «На свиданье к Дербеневой». Распахнул дверь сталевоза, выбрался наружу…

Гул в цехе постепенно стихал, вероятно, какой-то технарь шел по пультовой, выключая одну за другой кнопки, рычажки, щелкал выключателями.. Стало совсем тихо, если не считать потрескивания электросварки где-то внизу, у седьмой отметки. Радин увидел искры, вылетающие из узкой трубы, и удивился: искры казались голубыми.

После кабины сталевоза цех показался ему совсем иным, подчеркнуто современным: связки металлических конструкций, блеск синтетики, многометровые глыбы бетона, опоясанные гроздьями труб. «На свиданье к Дербеневой, — повторил он вслух. — Ишь ты!.. Дербеневой в такую пору в цехе делать нечего. Она голубые сны видит». Радин с неожиданной ясностью вспомнил залитый солнцем берег, водную лыжницу. Странно, почему он до сих пор ее не встретил? Радин направился к воротам, но возле дверей экспресс-лаборатории остановился. Стал убеждать себя: конечно, никого там нет. А ему вдруг так захотелось, чтобы свершилось неожиданное — Надежда!..

Радин толкнул массивную дверь, она приоткрылась неслышно. Он очутился в сумеречной комнате, заставленной прямоугольными ящиками-блоками. Все вокруг белое: белые шкалы, белое отражение, белые поручни. Только на экране россыпь зеленых, красных, голубых лампочек.

Спиной к Радину сидела девушка. Золотые волосы в отблеске неонового света рассыпались по плечам. Синяя спецовка казалась голубой в отражении полированных блоков.

Девушка почувствовала: кто-то вошел, обернулась и стала медленно подниматься со стула.

— Вы?

— Здравствуйте! Я очень рад вас видеть!

— Я тоже.

— Помните, сказал: «До свиданья»?

— Знали, что вернетесь?

— Нет. Зигзаги судьбы… Не надеялся вас увидеть в столь позднее время.

— Работы уйма. Вы посмотрите, — она кивнула на стопу перфокарт, — до последнего дня тянули и вот… новые программы, трансляторы. Голова кругом идет.

Радин видел: Надежда тоже рада встрече, смущается, перекладывает в корытце пачки перфокарт, не поднимает глаз.

— Дербенев отсыпается перед сменой. Как он говорит: успех плавки закладывается в семье… Правда, красиво отсюда цех выглядит?

— Поглядывать свысока дозволено только пассажирам Аэрофлота, — пошутил Радин. — Ваши роботы на ходу?

— Пришлось сменить один блок.

— Какой?

— Вот этот. В системе оперативной памяти.

— Я принял систему за модный шифоньер.

— А почему вы на меня так смотрите?

— Как?

— Во всяком случае не как начальник на подчиненного.

— Начальник… Никак не войду в новую для себя роль.

— Скорее всего, просто не можете выйти из старой…

— Меня зовут Анатолий Тимофеевич.

— Помню. Анатолий Тимофеевич, есть хотите?

— Вы — настоящий провидец, — признался Радин, — я голоден, как молодой волк, сутки убегающий от погони… — Он пригладил волосы, с интересом наблюдал за Надеждой, которая без лишних слов приступила к делу: вынимала из холодильного шкафчика что-то, видимо, необыкновенно вкусное, завернутое в целлофановую бумагу.

— Сибирские пельмени в старососненском варианте! — Голос Надежды из противоположного угла комнаты прозвучал неестественно низко. Радин запоздало понял: стены лаборатории обиты звукоизоляционным материалом.

Как бы отвечая на его немой вопрос, Надежда проговорила:

— У нас жарко, правда? Блоки очень капризны, колебаний температур не выносят. Люди — иное дело, а транзисторы…

— Мы не транзисторы, следовательно, все выдержим! — нарочито бодрым тоном произнес Радин.

— Прошу! Ужин, он же завтрак или полуношник, как будет угодно! — Надежда придвинула Радину пластмассовую тарелку, стакан и термос.

Радин ел с аппетитом, изредка поднимал голову, и взгляды их встречались.

— Анатолий Тимофеевич, а ведь я кормлю вас в корыстных целях! — неожиданно весело призналась Надежда.

— Говорите скорей, мало пельменей осталось: велика ли плата?

— Вы ешьте, а я буду жаловаться, хорошо?

— Валяйте, жалуйтесь. Только договоримся так: если не смогу помочь, скажу, что наелся.

— По рукам! — Надежда забрала волосы под косынку, как бы придавая серьезность предстоящему разговору, села напротив. — В нашей лаборатории четверо специалистов. Каждый из них на моей совести, их заманила на завод ваша покорная слуга. Короче говоря, меня тоже в свое время смутили перспективой.

— Вы разочаровались?

— Нет. Специальность, в отличие от всего прочего, выбирают раз и навсегда, — убежденно продолжала Надежда, — только мои ребята мечтают о настоящем деле. А нам предложили поиграть годик-другой в считалочку, иными словами, поручили лаборатории, помимо анализов проб стали, заниматься подведением итогов социалистического соревнования.

— Я сыт, — засмеялся Радин, — приятная встреча, дружеский ужин и… сразу такие серьезные вещи…

— В голове у начальника, любит повторять Дербенев, должны быть такие ячейки-секции, и в каждой секции — резонатор. Придет время, начальство увидит, к примеру, Надежду Дербеневу, резонатор в мозг сигнал — дзинь!

— Резонатор, запомни, дзинь!.. Мы еще вернемся к этому разговору, а пока… спасибо за ужин!

— Пойдемте, я вас немного провожу. Голова заболела. — Надежда взялась за дверную ручку.

Они спустились в конверторный пролет, вышли через распахнутые настежь ворота на улицу.

— Смотрите, смотрите, — Надежда показала рукой куда-то вверх, — проснулся!

Радин увидел: на мокрой от ночного дождя высоковольтной линии сидел скворец и чистил перья.

— Минутку! — Радин выхватил из кармана блокнот, авторучку, двумя-тремя штрихами нарисовал скворца, вскинувшего голову, чуть раздувшийся зобик. Скворец пел, радуясь наступающему утру.

— Красиво, — тихо сказала Надежда.

— Возьмите на память.

— Благодарю… Я продолжу мысль. Помнится, в институте мы сообща соорудили забавного робота.

— Наверное, он умел говорить без стеснения: здравствуйте, милая Надя? — И тут же подумал: зачем это я? Глупо.

— Между прочим, не только это, — не смутилась Надежда. — Наш Роба стрелял из пистолета, танцевал под современные ритмы, думаю, он тоже сумел бы подводить итоги соревнования.

Радин понимающе кивнул головой.

— Утро-то какое настает, товарищ Дербенева, а вы… — Радина немного огорчило, что Надежда не поинтересовалась настроением начальника цеха, будто ему каждый день приходится пускать подобные комплексы. Почему-то очень хотелось, чтобы спросила. Он рассказал бы… Пожаловался бы на усталость, поведал бы, что испытывает смутную тревогу, которая затаилась глубоко в душе…

Шли молча. Остановились возле здания конторы.

— Благодарю вас, товарищ Радин! Мне пора возвращаться.

— Зачем так официально?

Надежда протянула руку. Радин задержал ее в своей ладони. Заметив, как порозовело лицо Надежды, пожалуй, слишком поспешно отнял руку…

Надежда, проводив взглядом Радина, постояла немного, пожала плечами, будто сбрасывая с себя незримый груз, пошла в цех. Если бы вдруг Радин спросил ее, вспоминала ли она их короткую встречу на пляже, Надежда не смогла бы отказаться. Поначалу Радин особого впечатления не произвел, просто повеяло свежестью, нездешним ветром. Только узнав о его назначении, почему-то обрадовалась, стала с затаенным испугом ждать первой встречи.