— Ты выдумываешь, — закончила я, понизив голос. — Вроде сейчас не март, что тебя на интерес всё тянет?

А ещё каждая приличная девушка должна отрицать очевидное, если дело касается потенциального кавалера.

Борис Чётрный и потенциальным-то не был. Тем более надо отрицать. Так себе спокойнее!

— Я кот. Я вижу то, что люди прячут. Он приехал без пальто, в какой-то новой куртке. В рубашке с закатанными рукавами. Как думаешь, почему?

— Потому что торопился.

— Потому что хотел выглядеть хорошо. — Донат фыркнул. — Человеческие брачные ритуалы такие глупые. Вы тратите полдня на то, чтобы казаться лучше, чем вы есть.

— Донат, мы не на брачном ритуале. Мы спасаем Очаг.

— Как скажешь. — Он зевнул и отвернулся к окну.

Я взялась за ужин. Не за торт, не за ритуальную еду. За обычный ужин, из обычных продуктов, которые заказала в доставке.

Суп, который я сварила из того, что нашла в холодильнике. Картошку, которую пожарила с луком. И чай — не магический, обычный, пакетированный.

Я не творила заклинаний. Я просто готовила еду. Для него и для себя, в благодарность.

На плите закипела вода, и я тихо запела. Старую песню, которую слышала по радио в детстве в приюте. Что-то про дождь, про окна, про то, как важно возвращаться домой. Я не знала, откуда она взялась в голове, просто… пришла.

Из гостиной донёсся звук перевёрнутой страницы, потом тихие шаги. Борис слушал.

Я не обернулась.

Нашла на полке старую кружку — с выцветшим рисунком и трещинкой на ободке. Бабушкина, я чувствовала это. Налила в неё чай и поставила на стол. Пусть стоит. Просто для тепла.

Суп закипел. Картошка зарумянилась. Кухня начала пахнуть домом — настоящим, живым, где не боятся ошибок.

Через час я поставила перед гостем тарелку. Он посмотрел на неё удивлённо.

— Вы правда умеете готовить? Пахнет очень вкусно, Мирослава.

— Я умею не умереть с голоду, — ответила я. — И иногда это важнее, чем торт.

Борис попробовал суп и на мгновение закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо. Вкусно, как в детстве.

Мы ели молча. Только тикали часы на стене, и потрескивал Очаг. И это было правильно. Не нужно слов, когда огонь говорит за всех.

После ужина, уже провожая инспектора, я заметила, что он смотрит на портрет в прихожей. Тот самый — с Тарасом Череповым, его дядей, учеником бабушки Аглаи.

— Вы хотите его забрать? — спросила я.

Борис повернулся ко мне, удивлённый.

— Что?

— Портрет. Я тут просто подумала, может, он вам дорог? Он ведь ваш родственник, вы говорили. И я, честно говоря, не знаю, что с ним делать. Он слишком… не мой. А вы на него смотрите так, будто вы здесь ищете что-то своё.

Он замялся. На его лице появилось что-то редкое — растерянность, которая тут же сменилась стыдом.

— Я не хотел просить, — сказал он. — Это же всё ваше наследство, а я только инспектор.

— Вы не инспектор, когда смотрите на него. Вы — человек, у которого есть память. И я не буду хранить её в чужих стенах. Если он ваш — забирайте.

Борис подошёл к портрету, осторожно снял его со стены и прижал к груди. В его глазах блеснуло.

— Спасибо, — сказал он. — Это… это много для меня значит.

— Знаю. Поэтому и отдаю. Я понимаю, что семья важна. Особенно для меня, ведь я выросла в приюте, а там каждый мечтает однажды повесить на стену своего дома портрет родственников.

— Я тоже из приюта, Мирослава. Пусть и другого уровня, но я вас понимаю.

Он улыбнулся — той самой тёплой, настоящей улыбкой, которую я видела один раз. И в этот момент я поняла, что Донат был прав: он приехал не просто так. Он приехал потому, что хотел быть рядом. И смотрел на меня, когда я не видела.

Я опустила глаза.

На портрете бабушка Аглая смотрела строго, даже с укоризной. Как будто говорила: «Ну что, внучка, дождалась горения Очага? А теперь не испорти, работай».

— Она на вас смотрит, — сказал Борис, заметив мой взгляд.

— Она всегда на меня так смотрит. Будто я не то делаю.

— А что вы делаете, по-вашему, не так?

Я задумалась. Действительно, вроде всё по инструкции. Все испытания позади, Очаг горит.

— Я делаю то, что хочу. Впервые, наверное. Не потому, что надо, а потому что нравится. Ужин, чай, песни… И не боюсь, что неправильно. Что кто-то сделает мне замечание.

Борис посмотрел на меня долгим взглядом, смысла которого я не поняла.

— Значит, она не укоряет, — сказал он. — Она радуется.

— Откуда вы всё это знаете?

— Потому что я видел её глаза на старых фотографиях. Она умела так же, как вы. Улыбаться, когда всё получалось. Делать то, что хотела.

Я не нашлась что ответить. Просто подошла к Очагу, положила руки на тёплый камень и почувствовала пульс. Живой, настоящий. Как у дома.

— Я должен проконтролировать, что Очаг стабилен.

Вот так Борис и остался на ночь. И ничего такого, как сказал Донат, «с далеко идущими последствиями» не случилось.

В кресле, с книгой, под светом лампы он и заснул. А когда я выходила на кухню за водой, долго вглядывалась в него спящего и не замечала на его лице привычной серьёзности. Просто усталость и покой.

Я накрыла его пледом. Он не проснулся.

Утром Очаг горел — ровно, золотисто.

— Отчёт, — сказал он за завтраком. — Я напишу положительный. Вы справились.

— Спасибо.

— Но это не конец.

— Я знаю.

Он уехал, оставив портрет дяди и тёплые слова.

А я осталась в доме, который, наконец, стал моим. С Донатом, Слоней и бабушкой, которая смотрела на меня теперь не укоризненно, а с лёгкой, мудрой улыбкой.

«Ты справилась», — говорила она. И я соглашалась. И всё вокруг тоже.

На сегодня. Но завтра снова преподнесло неприятный сюрприз.

Глава 19

Три дня пронеслись в заботах.

Три дня я жила в доме на Первом Магическом проезде, и это было похоже на сон.

Утром я просыпалась от света, пробивающегося сквозь шторы, заваривала чай в бабушкиной кружке с трещинкой, разговаривала с Донатом (который теперь считал себя главным экспертом по Очагу), слушала, как Слоня урчит в спальне, и шла в гостиную — проверять огонь.

Он горел.

Ровно, спокойно, по-домашнему.

И даже будильник не смел больше летать и тревожить меня резкими визгами. Я сама просыпалась раньше него.

Я привыкла к этому новому дому. Я начала думать о нём как о живом существе — старом, мудром, слегка ворчливом. И он, кажется, привык ко мне.

Но на четвёртый день всё рухнуло.

Утро началось с того, что я села за старый бабушкин стол, открыла ноутбук и написала заявление на увольнение из «ГорМагКома». Тётя Вера, когда я позвонила, охнула:

— Мирослава, ты с ума сошла? У тебя же стаж, ты хотела на компетенции подавать!

— Тёть Вера, у меня теперь дом и Очаг. Я не могу каждый день мотаться через полгорода. И потом… — Я запнулась. — Я хочу попробовать работать рядом. Может, в местном магическом отделе. Или вообще — фрилансом по бытовой магии.

Тётя Вера вздохнула, но спорить не стала. Сказала, что примет заявление, и пожелала удачи. И что я должна отработать ещё две недели, не забыла напомнить.

Я выдохнула. Свобода. Страшно, но приятно.

А потом я нашла вакансию.

На магическом форуме — старом, пыльном, где сидели в основном пенсионеры и энтузиасты — висело объявление:

«Частному специалисту по бытовой магии требуется помощник для обслуживания магических объектов в районе Первого Магического проезда. Оплата сдельная. Обращаться к Розе Аристарховне».

Я откликнулась. Через час пришёл ответ: «Приходите завтра на собеседование. Я вас жду».

Я была счастлива. Новая работа, дом, Очаг, Донат, Слоня… Всё складывалось.

И хозяина арендной квартиры предупредила, что через месяц съеду.

И тут в дверь позвонили.

Я открыла.

На пороге стоял незнакомый мужчина. Вполне приятной наружности и средних лет, но от него веяло такой ледяной неприязнью, что сомнений в будущих неприятностях у меня не осталось.