Я пила чай ещё дважды (четвёртое и пятое отвлечение), смотрела в окно на звезду, которая появилась на небе (шестое), болтала с Донатом о смысле жизни (седьмое), спросила у Слони, как он себя чувствует (восьмое), и даже поинтересовалась у Бориса, была ли у него девушка (девятое, на что он ответил: «Это не относится к испытанию»).

Но я видела, что ему приятен вопрос. Или то, что как он себе навоображал, за ним стоит.

Ничегошеньки не стояло. Я просто так спросила что на ум пришло.

К концу двух часов гостиная и спальня были переделаны полностью.

Диван лежал по-барски у камина, кресло — у окна, стеллаж занимал новую стену, кровать в спальне, а добралась в порыве бытоустройства и до неё, была переставлена так, чтобы утром солнце падало на подушку, а туалетный столик оказался в углу, где лучше освещение.

Я стояла посреди гостиной, запыхавшаяся, но довольная.

— Всё, — сказала я. — Готово. Даже спальню приукрасили на мой вкус.

И только я это сказала, как Очаг вспыхнул ярким пламенем, загудел и выбросил вверх сноп искр.

Из искр вылетел третий ингредиент — светящийся шар, размером с кулак, который в моих руках превратился в прозрачную сферу.

— Искра Сосредоточенности, — объявил Борис. — Третий ингредиент. Всё у вас получилось, Мирослава.

— Вы не рады, наверное? — выпалила я, и тут же по тени, набежавшей на его лицо, поняла: ляпнула глупость.

А раз ляпнула, то извиняйся! Так в приюте учили.

— Простите меня, Борис. — выдохнула я, смотря себе на руки. — Вы мне помогли, а я… глупая я. Без вас бы не справилась.

И пусть я так не считала, пусть так считал Донат, я извинилась вполне искренне. Да и кто знает, как бы долго я промучалась без помощи инспектора⁈

Я сжала сферу в ладонях, чувствуя её тепло.

— Теперь всё, — сказала я, глядя на горящий Очаг. — Все три испытания пройдены.

— Осталось только вложить их в Очаг, — сказал Борис. — И он загорится по-настоящему.

Я подошла к камину, положила Искру вместе с Клубком и Сахарной пыльцой в угли.

Очаг вздохнул — по-человечески, глубоко — и заполыхал высоким, чистым золотым пламенем. Тепло разлилось по комнате, проникло в стены, в потолок, в пол.

Дом ожил. И мне почудилось, что я тоже проснулась, отряхнулась от долгого сна, чтобы вспомнить, кто я и где моё место.

Слоня зажужжал от счастья. Донат встал на задние лапы, опершись о столик, и понюхал воздух.

— Пахнет домом, — сказал он.

— Да, — согласилась я. — Мы дома.

Больше не будет съёмных квартир, ожиданий похвалы от начальства и счастья от того, что я просто проживаю каждый свой день — теперь настало время жить и творить. Бытовую магию, без которой и ртуть в золото не превратится.

Какое тут золото, когда халат грязный, или мыши в углу скребутся?

Борис стоял рядом, и в его глазах отражался огонь.

— Вы сделали это, Мирослава, — сказал он. — Я, признаюсь, не ожидал.

— Вы сомневались во мне? Я вас не виню, я и сама от себя не ожидала.

— Я боялся, что у вас не получится. Но вы доказали обратное.

Он помолчал, а потом протянул мне руку.

— Я рад, что вы позвали меня на помощь.

Я пожала его ладонь. Она была тёплой и крепкой. Как этот дом.

— Я тоже рада, — сказала я.

Донат закатил глаза.

— Ну всё, теперь они ещё и дружить будут. Скукота.

— Заткнись, Донат, — сказала я, но улыбнулась.

Очаг пылал. Я стояла в доме, который больше не был чужим. И рядом были те, кто помог мне его принять.

Всё только начиналось. И всё уже было позади.

Глава 17

Утро началось с тишины.

Не той уютной, домашней, к которой я начала привыкать за последние дни. А мёртвой, пустой, какой-то… выключенной.

Я открыла глаза и сразу поняла: что-то не так. Холодно. Слишком холодно. Даже для раннего утра в старом доме.

Я выскочила из спальни, босиком, не чувствуя ног. Гостиная встретила меня серым светом и ледяным камнем камина.

Очаг погас.

Совсем.

Не тлел, не дышал, не мерцал. Просто чёрная пустота внутри, как выбитый глаз. Будто он хотел сказать мне: «Не так быстро, дорогая».

— Нет, — прошептала я. — Нет-нет-нет!

Донат, спавший на диване, подскочил и выгнул спину, принялся шипеть по сторонам.

— Что случилось? Он же горел! Я сам видел! Это пьяные мыши виноваты! Те. Что абсента перепились!

— Прекрати истерику! — повторила я два раза, будто утешала не его, а себя. — А теперь Очаг не горит. Может, труба засорилась?

Много я понимала в каминах!

Я подбежала к нему, сунула руки внутрь — ничего. Холодный пепел. И никакого тепла.

Слоня выкатился из спальни, тревожно зажужжал, потёрся хоботом о мою ногу. Я опустилась на колени и уставилась на пустоту.

— Я всё сделала, — сказала я пустоте. — Все три испытания. Ингредиенты… — я заглянула в камин — их тоже не было. Исчезли. Сгорели? Или провалились?

Да что я такая невезучая⁈

— Звони Чёрному, — сказал Донат. — Быстро. Пусть приезжает и исправляет. Сглазил наверное.

Коты верят в сглаз, говорят, что те, кто не верит, просто узко мыслят и мало видели.

Я всегда подтрунивала над ним за суеверия, но сейчас охотно бы поверила его словам. Всё лучше на кого-то свалить вину, а не думать,что я опять накосячила собственноручно!

Трясущимися руками я набрала номер. Борис ответил на первом гудке.

Ждал? Может, он и вправду виноват?

— Очаг погас, — сказала я. — Полностью.

— Я еду.

Как-то всё подозрительно. И ни слова упрёка! Готовит их для личной встречи?

Он примчался через двадцать минут.

Я никогда не видела его таким — без пальто, в простой рубашке с закатанными рукавами, с растрёпанными волосами. Он даже планшет не взял.

— Показывайте, — сказал он, проходя в гостиную.

Я отошла. Хоть не ругается и не грозит всесильным Управлением по контролю за принятием наследства.

Он присел перед камином, вынул из кармана какой-то старый амулет — не мой, другой, похожий на компас — и поводил им над пеплом.

Компас дёрнулся, завертелся и застыл, указывая… в пол.

— Подвал, — сказал Борис поднимаясь. — Там что-то есть. Что-то, что Очаг не принял.

— Я всё убрала! — возразила я. — Мы с вами… торт, стирка, перестановка…

— Вы убрали внешнее, Мирослава. — Он посмотрел на меня серьёзно. — А внутреннее, то, что в вас, — осталось. Очаг чувствует фальшь. Он не принял вас полностью.

Ну, здрасьте! Будьте здоровы — живите богато!

Я хотела огрызнуться, но поняла: он прав

Всё это время я играла роль — «ответственной наследницы», «смелой спасительницы», «командного игрока». Но внутри меня по-прежнему сидела та самая Мира, которая боится одиночества, завидует Маришке и не верит, что заслуживает лучшего.

Потому что она из приюта, а приютским надо радоваться, что они вообще работают среди приличных людей. А не канализацию чистят.

— И что теперь? — спросила я тихо.

— Спускайтесь в подвал, — сказал Борис. — Я пойду с вами. Но вы должны встретиться с Хаосом.

— С Хаосом?

Звучало фигово. Никакого Хаоса я в бытовой школе магии не изучала.

— С тем, что вы откладывали, боялись, прятали. Он живёт под этим домом, питается вашими невысказанными страхами. Пока вы не признаете его — Очаг не загорится.

Спорить не стала. Инспектору видней.

Мы спустились.

Подвал был таким же, как в первый раз — огромный, с искривлённым пространством. Но теперь в центре, на груде хлама, сидело ОНО.

Хаос.

Я не видела его, не узнала его, но внутри всё сдалось как от давнего, позабытого страха. Скрежещущий голос, сотни чёрных глаз, грязные щупальца из мокрых тряпок — этот страх жил в приютском подвале. Его боялись все дети, пересказывая друг другу страшилки о Первобытном ужасе.

— Пришла, голубушка, — прохрипел он. — Думала, избавилась от меня? Нет. Ты принесла меня с собой. В каждой чашке недопитого чая, в каждой недоделанной работе, в каждой ночи, когда ты лежала и думала: «А зачем я вообще живу?»