— Пусть.

Олина изучила эскиз.

— Нижнюю строку можно снять. Через год решите, оставлять ли старое название.

— Оставим, — сказала Ярина. — Оно принадлежит мастерской, а не долгам.

Буквы вырезал молодой мастер с соседней улицы. За работу он попросил не деньги, а выкройку простого жилета, который мог бы носить за столом и при установке вывесок. Ярина отказалась менять целую выкройку на одну услугу без расчёта. Они оценили обе работы, записали разницу и договорились, что мастер доплатит за материал после первой примерки.

— Даже вывеску нельзя повесить без договора? — спросила Рейса.

— Можно. Потом два человека будут уверены, что переплатили.

Через три дня новая доска была готова.

Тёмное дерево покрыли светлым составом, не скрывавшим рисунок волокон. Буквы сделали глубокими и заполнили серебристой краской без магических свойств. Возле нижнего края вырезали катушку и иглу со старой вывески, но теперь нить не обрывалась. Она проходила под всеми словами и возвращалась к первой букве имени.

Плотник установил новые крюки после полудня. На улице собрались работники мастерской, ткачи, несколько заказчиц и торговка с противоположной стороны, которая с первого дня читала каждое уведомление у двери.

Тарвель пришёл раньше назначенного времени для прогулки и остановился за толпой.

Он был без сопровождения, в простом тёмном плаще. В руках ничего не держал: ни дорогих тканей, ни подарков, ни документов с печатью Совета.

Ярина заметила его, но не позвала ближе. Сначала нужно было закончить работу.

Вывеску подняли на двух верёвках. Левый край пошёл выше правого.

— Стойте, — сказала Ярина.

Плотник недовольно посмотрел вниз.

— Крюки на одном уровне.

— Верёвка справа короче.

— На два пальца.

— Этого достаточно, чтобы имя висело криво.

Рейса рассмеялась.

— После императорской мантии я думала, вы станете спокойнее относиться к двум пальцам.

— Именно после неё не стану.

Верёвку переставили. Второй раз доска легла ровно. Ивелла отошла к другой стороне улицы и проверила расстояние между краем и окном. Олина потребовала чуть повернуть правый крюк. Сайра убедилась, что клеймо мастера по дереву осталось на изнанке, но было внесено в счёт.

Наконец плотник затянул крепления и убрал лестницу.

Над зелёной дверью появились слова:

'Лиорена Вейр

Модный дом

«Вейр и нить»'.

Люди на улице зааплодировали. Рейса сделала это первой и громче всех. Ивелла не стала хлопать, но её ладонь легла на тёмную ручку возвращённых ножниц, будто мастерица проверяла, действительно ли обе вещи снова находились там, где должны.

Тарвель поднял голову и прочитал вывеску.

Он не произнёс имени вслух и не попытался встать рядом с Яриной перед собравшимися. Остался у края улицы, ожидая, пока она закончит рабочий день и сама решит, подойти ли к нему.

Ярина посмотрела на новую доску.

Когда-то Совет оставил ей только фамилию Вейр, разорённый дом и долг, рассчитанный так, чтобы мастерская исчезла через три недели. Теперь долг был закрыт, станок принадлежал дому, поставщики ставили собственные клейма, а имя над дверью не требовало ни разрешения бывшего мужа, ни печати гильдии, ни должности при дворе.

Его вернули решением суда.

Но на вывеску Ярина подняла его сама.

Ровно через год после того, как над зелёной дверью впервые появилось её собственное имя, Ярина велела снова снять вывеску.

На этот раз доска не сгнила, крюки не разошлись, а верёвки имели одинаковую длину. Надпись висела прямо, серебристые буквы хорошо читались даже с противоположной стороны улицы, и ни одна заказчица не жаловалась, что не может найти «Вейр и нить». Просто за прошедший год мастерская перестала помещаться в старом названии.

— Я предупреждала, что нижнюю строку следует сделать съёмной, — сказала Олина Крей, наблюдая, как двое плотников осторожно опускают вывеску.

— Нижняя строка съёмная, — возразила Рейса. — Но госпожа Вейр решила переставить ещё и верхние.

— Потому что сначала должно стоять ремесло, — ответила Ярина. — Потом имя человека, который за него отвечает.

— Год назад вы говорили наоборот.

— Год назад мне требовалось вернуть имя. Теперь его уже знают.

Ивелла Сорн вышла из мастерской с книгой заказов под мышкой и сразу посмотрела не на вывеску, а на время, отмеченное на настенных часах.

— До открытия ежегодного показа три часа. Старшие мастерицы ждут распределения последних проверок, ученики заняли второй раскройный стол, а Рейса переставляет свои манекены каждые семь минут.

— Я переставила их дважды, — возмутилась девушка.

— Первый раз — ближе к окну. Второй — дальше от окна.

— Свет изменился.

— Солнце движется. Оно делает это ежедневно и не обязано согласовывать положение с твоей коллекцией.

Рейса посмотрела на небо так, будто впервые заподозрила светило в профессиональной недобросовестности.

За год её коса стала длиннее, движения — увереннее, а на рабочем переднике появилось собственное клеймо: маленькая раскрытая петля, через которую проходила прямая линия. Рейса придумала знак сама и три дня спорила с резчиком, требуя, чтобы петля выглядела не разорванной, а оставленной для продолжения.

Сегодня рядом с клеймом стояли слова: «Рейса Нолль. Самостоятельная коллекция».

Ивелла проверила их перед рассветом и не нашла оснований убрать.

— Идёмте внутрь, — сказала мастерица. — Вывеску установят без нашего наблюдения.

— В прошлый раз правый край пришлось поворачивать, — напомнила Ярина.

— Плотник уже знает, что два пальца имеют значение.

— Знать и сделать — не одно и то же.

— Тогда оставьте Рейсу следить. Она всё равно не способна работать, пока манекены не перестанут спорить с солнцем.

— Они не спорят.

— Разумеется.

Ярина передала девушке мерную рейку.

— Проверишь высоту от мостовой, расстояние до окна и оба края. Не командуй плотниками каждые полминуты. Сначала измерь.

— А если они начнут крепить неправильно?

— Тогда остановишь после измерения.

— То есть командовать можно.

— После доказательства.

Рейса прижала рейку к груди и осталась на улице.

Мастерская за год изменилась сильнее, чем вывеска.

Крыша больше не протекала. Разбитые окна заменили, но старые деревянные рамы сохранили и укрепили вместо того, чтобы ставить дорогие дворцовые. Три раскройных стола снова стояли в главном зале, а четвёртый изготовили Тирсены по чертежу Ярины: с выдвижными полками для карт, узкими ящиками для инструментов и разметкой вдоль края.

Возвращённые манекены заняли место у внутренней стены. Треснувшее основание одного из них так и не спрятали. Деревянная рама Тирсенов оставалась видимой, рядом стояли оба клейма и маленькая табличка: «Восстановлен вместо замены». За год заказчицы не раз просили сделать их наряды по тому же принципу — не скрывать починку, а превращать её в часть конструкции.

Старинную вывеску «Вейр и нить» укрепили и повесили над книгами прежних заказов. Под ней стояла первая долговая запись с двойной рамкой Рейсы. Рядом — судебное решение о снятии обременения с дома.

Однако главным изменением стала не новая мебель.

В бывшей комнате со сломанными рамами теперь работала открытая школа.

Дверь между помещениями сняли, чтобы уроки не превращались в тайные собрания. На стенах висели учебные основы, образцы швов и карты, подписанные именами создателей. За длинным столом сидели восемь учеников: дочь ткачихи, сын мастера застёжек, две девушки из небогатых городских семей, племянница придворного писца, помощница с речных складов и двое молодых людей из бывших гильдейских мастерских.

При поступлении их фамилии закрывали полосками бумаги. Проверяли, как человек видит направление ткани, умеет ли повторить простую форму, замечает ли ошибку и способен ли признать, что не знает ответа.