— И чем же он так хорош? — вернув карандаш, усмехнулся доктор.
— Вот вы не художник, не журналист, потому и не знаете! — девушка весело рассмеялась и вытянула ноги. — Грифель вон какой тонкий, твердый. Значит глины больше, а не графита. Если больше графита — грифель темный и мягкий, может даже рассыпаться! Понимаете?
— Вполне, — рассмеялся доктор. — Хоть я и не художник… И даже ни разу не поэт! Постойте-ка, Леночка…
Иван Павлович показал верхний край анонимки:
— А это вот не «Фабером», случайно, написано?
— О! Любовное послание? — фыркнула журналисточка. — Понимаю, понимаю — тайна! Дайте-ка получше взглянуть… Х-ха! Какой же это «Фабер»? Это что-то с мягким грифелем… Но, не дешевое. Скажем, «Штедлер». Они много таких впускают. Но, «Штедлер» только в Москве можно купить! И, наверное, еще в Петрограде. Как и «Фабер», к слову сказать.
* * *
Производство тайного обыска в каюте Мешерякова было обставлено в лучшем детективном стиле! С отвлечением фигуранта, с прикрытием, и даже со стоявшим на шухере Ланским. Последний должен что-то насвистеть, если кто-то вдруг покажется в коридоре. Хотя, выставленный у трапа вахтенный матрос не должен был пускать никого, под предлогом проведения дезинфекции, но, всякое ведь бывает. Потому — перестраховались.
— Прямо водевиль какой-то! — с трудом открывая каюту, посетовал капитан. — Замок еще заедает… Черт! Ага… открылся…
Иван Павлович тихонько рассмеялся:
— Так и я не думал, что буду в самодеятельности участвовать! Да еще в роли сыщика.
— Вот! — обернувшись на пороге, Степан Лукич поднял вверх указательный палец. — Правильно вы сказали — самодеятельность. Тьфу!
— Однако ж, деваться некуда…
— Ну, приступим тогда… Вот, слева, гардероб…
Я отодвинул дверцу… В шкафу в строгом порядке висели на плечиках два комплекта формы — парадная и повседневная, серая летняя «пара» производства фабрики «Москвошвея», полдюжины сорочек и… и все! Никакой пиджачной тройки темного габардина!
— Еще разок посмотрю…
— Да что хотите, делайте! — недовольно проворчал Буров:
Доктор вновь принялся рыться в шкафу, на этот раз, куда более внимательнее…
— Тсс! — вдруг прошипел Степан Лукич.
Снаружи послышался свист. Оставленный на стреме Ланской принялся фальшиво насвистывать арию Фигаро… Фигаро здесь — Фигаро там… Браво брависсимо… и все такое…
Вышло что-то среднее между русскими народными песнями и «Раммштайном». Да уж, похоже, музыкальный слух у Петра Савельевич отсутствовал, как класс!
Однако же, кто сюда заглянул-то?
— А-а, доктор! Дезинфицируете? — раздался грубый веселый голос, этакий волжский говор с упором на «о». — То-то я и смОтрю-у-у… Вахтенный-то сказал… А я и не в курсе!
— Боцман! — опустив руку, шепотом пояснил капитан. — И чего его сюда понесло? Хотя, дел у него по всему судну хватает…
— А, здравствуйте, Василий Кузьмич! — Ланской засмеялся так же фальшиво, как и только что свистел. — Рад видеть.
— Так виделись уже с утра… — несколько удивленно протянул боцман. — Хм… что же это меня про дезинфекцию никто не предупредили? Ни Степан Лукич, ни старпом… Ладно! Пойду тогда… Хотел вот замок в каюте Аркадия Юрьевича посмотреть — заедает. Он мне и ключ дал… Ну да мешать вам не стану, попозже зайду.
— Да-да… Давайте, Василий Кузьмич, попозже… Через полчасика, думаю, можно уже!
Послышались грузные удаляющиеся шаги…
— Ушел! — подойдя к двери, на всякий случай сообщил Петр Савельевич.
Буров кивнул:
— Спасибо. Слышим… Иван Павлович! Как у вас там?
— Да сейчас…
Доктор привык во всем действовать методически, потому тщательно осмотрел каждые плечики с висевшей на них одеждой… и наткнулся…
— Ого!
— Что? Что такое? — вытянул шею капитан. — Нашли?
— Да посмотрим…
Иван Павлович снял вешалку с кителем, повешенным поверх темных брюк…
— Гляньте, Степан Лукич! Штаны форменные?
— Да нет, гражданские, — хмыкнул капитан. — Это ж габардин — сразу видно!
Глава 18
За Мещеряковым решили просто следить, приглядывать, а уже по приходу в Нижний Новгород сообщить обо всех подозрениях в соответствующие органы. А те уж путь решают, что дальше делать. Дело облегчалось тем, что старпом, исполняя свои служебные обязанности, всегда был на виду. Да и лопасти должны были починить уже очень скоро.
Все хорошенько обдумав, Иван Павлович все же решил, что особых-то доказательств вины Мещерякова не имеется. Ну, подумаешь, нет пиджака и жилетки, одни брюки И что с того? Может, он эти брюки на базаре купил, просто одни штаны, без всякого костюма. Серая пиджачная «пара» — тоже никакое не доказательство, таких костюмов от «Москвошеи» на пароходе около дюжины.
Что остается? Письмо. Анонимное послание. Пожалуй, единственное доказательство связи старпома с КОМУЧем, да и то, честно говоря, хлипкое. Правда, есть еще убеждения, точнее сказать — сильные подозрения! Но, их ведь к делу не пришьешь. Так что даже для простого задержания Мещерякова (как поступили с тем же аферистом Ферапонтовым) не имелось никаких оснований. Вот и оставалось только присматривать, следить.
Отыскать автора письма так же представлялось малореальным. Человек не подписался, не назвал себя — опасался Мещерякова? Или был запятнан сотрудничеством с контрреволюционными организациями? Что о нем вообще известно? Абсолютно ничего. Одни пустые догадки. Разве то, что письмо написано импортным карандашом «Штедлер», который не везде и купишь еще.
И что с того? У всех пассажиров карандаши проверять? Да еще — команда…
Часов в шесть утра в каюту негромко постучали. Иван Палыч спал чутко — открыл, с удивлением увидав на пороге Бурова.
— Э… доброе утро, Степан Лукич… — поправив пижаму, поздоровался доктор.
— Доброе… Так и знал, что уже проснулись…
— Что такое? — открыв глаза, Ланской поднял голову с подушки. — А! Здравствуйте. Случилось что?
— Да вы проходите, Степан Лукич, садитесь, — включив прикроватный светильник, Иван Палыч кивнул на стул. — Рассказывайте!
— Две важные новости, — усевшись, капитан снял фуражку. — Первая — починили колесо! На рассвете двинемся! Сейчас опасно — еще темно и туман.
— Починили-таки? — обрадовано ахнул Ланской. — Вот это здорово! Вот это да-а — новость. Ну, слава Богу, теперь и в Нижний…
— Да, завтра будем… — Степан Лукич довольно кивнул. — Так, к вечеру добредем потихоньку… Но если плотный туман — придется и переждать.
— Ничего! — усмехнулся Иван Павлович. — И дольше ждали… А какая вторая новость?
— Мещеряков, — Буров хитро прищурился и повел плечом. — Только что ко мне заходил. Ну, сразу после вахты.
— Заходил? — разом воскликнули коллеги.
— И что?
— Жаловался. Пиджак у него украли. И жилет. Все хорошее, темного габардина, — Степан Лукич рассеянно повертел в руках фуражку.
— Украли? — снова ахнул Ланской. — Вот же хитрец! Умно, ничего не скажешь.
— Сказал, замок отмычкой открыли… — капитан покачал головой. — И знаете, кого подозревает? Журналистку!
— Леночку? — удивлено дернулся доктор. — Нет, ну, право же…
Степан Лукич улыбнулся:
— У него насчет этой барышни целая теория. Говорит, никакая она не журналистка! По всем приметам похожа на известную нижегородскую воровку Ляльку Голопляс.! Та тоже рыжая.
— Лена — воровка⁈ Эта, как ее…
— Лялька Голопляс.
— Да-да — Лялька… — сидя на койке, Иван Палыч откинулся к стенке и громко захохотал. — Нет, ну придумает же!
— Говорит, ходит по всему судну, со всеми перезнакомилась, болтает… выспрашивает… — невозмутимо продолжал капитан. — Прикидывает — где у кого что плохо лежит. А потом крадет! Не сильно, по мелочи — чтоб никто не жаловался. Но, перед самым Нижним может пойти и на крупную кражу.
— Одна-ако! — выслушав, протянул Ланской. — Не знаю, что и сказать!
— Он еще ее арестовать требовал, — встав со стула, Степан Лукич надел фуражку. — Опасная, говорит, особа… Едва уговорил, что для ареста у нас никаких оснований нет. Так, видите ли, наш неуемный Аркадий Юрьевич собрался пассажиров опрашивать — у кого что пропало? Объявление, говорит, в салонах повешу — чтоб по всем кражам обращались к нему.
