— Ермолина, Анастасия Ивановна, — шепотом пояснил Петр Савельевич. — Супруга председателя профсоюза речников! Нежно любит свою собачку… А муж ее обычно запаздывает — любит на палубе покурить.

В ожидании стюарда, доктор с любопытством выспрашивал коллегу обо всех.

— Ну, я немногих тут знаю, — почесав затылок, честно признался Ланской. — Не успели еще сойтись. Тот вон, с шашкой, усатый — комдив из Второй конной, с ним рядом, в потертой тужурке — комиссар…

— Комиссар какой-то потасканный… — в полголоса заметил Иван Павлович. — И склеры желтые.

Коллега улыбнулся:

— Поджелудочная, скорее всего…

— Да, скорее всего — так! Тогда я ему форшмак бы не рекомендовал… да и солянку — тоже.

Наконец, подошел стюард:

— Слушаю-с?

Сделав заказ, коллеги продолжи беседу. Петр Савельевич указал на коммивояжеров — молодых людей в одинаковых серых пиджаках — игра с ними в бильярд. Семейные же пары Ланской и вовсе не знал — даже по имени-отчеству…

— А это вот, верно, для команды и капитана? — доктор кивнул на длинный стол в самой середине зала, за которым уже сидели несколько речников в синих, с золотом, мундирах начальствующего состава.

— Да, так, — подтвердив, Ланской вдруг озабоченно сдвинул брови. — А что-то капитана-то нет! Обычно по нему часы можно проверять, а сейчас вот почему-то опаздывает.

— Может, дела какие? Погрузка, вон, недавно прошла…

— Может…

— Ой! Ой! Чуть не опоздала… товарищи, вижу, местечко у вас?

К столику подбежала растрепанная девушка с густыми темно-рыжими волосами, подстриженными в модную прическу «каре». Крепенькая, среднего роста, подвижная, словно ртуть, с чрезвычайно живыми изумрудно-зелеными глазами, она была одета в короткое темно голубое платье с низкой талией и отложным матросским воротничком, на флоте именуемым на флоте гюйсом.

Не дожидаясь ответа, барышня уселась за стол и деловито позвала стюарда:

— Так! Товарищ! Мне — суп и котлету с пюре.

— Сделаем-с, — стюард подошел сразу. — На сладкое рекомендую миндальное пирожное и пудинг-кабине!

— Пудинг… что? — девчушка наморщила носик.

— О-чень вкусно, мадемуазель!

— Я вам не мадемуазель, а товарищ Лена! — фыркнула девушка. — В самом деле, вкусно? Ну, несите тогда…

— О, мисс Лена! — американец поздоровался с девушкой за руку. — Как же я рад! А что де вы на завтраке не были? Неужели, проспали? Впрочем, для такой красивой девушки…

Лена, верно, не так уж хорошо знала английский, если вообще знала, иначе б живо осадила инженера за столь откровенный сексизм!

— Хелло, мистер Симмонс. Рот-фронт!

Барышня все же улыбнулась, показав крепенькие белые зубки. Улыбка ей очень шла! Еще бы — ямочки на щечках, веснушки… Красота!

— Я в третьем классе завтракала… с комсомольцами, — убрав с лица улыбку, пояснила Лена. — Они к нам в Сормово едут, на завод. Так интересно!

— Вы и сама интересная барышня, — Ланской улыбнулся в усы. — Волосы у вас такие… замечательные! Кажется, Вертинский назвал их — медно-змеиными…

— Ха! Вертинский? — девушка презрительно скривилась. — Упаднический буржуазный поэт, фи! То ли дело — Маяковский или Демьян Бедный!

— А вы, я вижу, разбираетесь в изящной словесности, — вскользь заметил Иван Павлович, приступая к борщу.

— Да, разбираюсь! — Лена смерила его холодно-неприступным взглядом. — Да, разбираюсь! Я, между прочим — журналист! В Рыбинске была в рабочей командировке… От газеты! Вот!

— И в какой же газете вы имеете счастье трудиться? — отставив в сторону пустую тарелку, живо поинтересовался Ланской.

— «Сормовский рабочий»! — Лена покусала губу. — И еще… еще — в Нижнем, в «Вестях». Но… там внештатно пока… А «Сормовский рабочий», между прочим — многотиражка, вот!

— О! Сормос-ский работ-чий… Почти «Дэйли Уоркер»!

— Похвально, похвально… — спохватившись, Петр Савельевич, наконец-то, представил доктора. — А это вот коллега мой…

Лена обедала молча, время от времени бросая на всех по очереди самые уничижительные взгляды. Видать не очень-то ей понравился весь этот сарказм. А вот зря! Журналисты вообще не должны быть такими обидчивыми.

После обеда все вышли на палубу — прогуляться и покурить. Было довольно прохладно, но без дождя. Из обеих труб валил густой черный дым. «Амазонка» деловито молотила колесами воду. Впереди, за дальним плесом, сверкнуло в облаках желтое осеннее солнце.

— Товарищ Петров? — кто-то взял доктора под руку.

Иван Павлович резко оглянулся…

— Мещеряков, старший помощник капитана, — негромко представился щеголеватый брюнет с напомаженными усиками.

— Да, он самый, — отрывисто кивнул доктор. — А в чем дело?

— Вы ведь врач? — серые глаза старпома смотрели внимательно и цепко.

— Да, врач… Я указал при посадке! Так что случилось-то?

— Капитан хочет поговорить с вами с глазу на глаз.

— Ну-у… что ж…

— Следуйте за мной, товарищ доктор.

Пройдя по палубе, мы поднялись на мостик, где, кроме вахтенного у штурвала и капитана никого больше не было.

— Иван Павлович? Доктор?

Капитан «Амазонки» хотел казаться любезным, но было видно — заметно нервничал. Это потомственный-то волгарь, державший в кулаке всю команду!

— Да, я доктор. Можно сказать, практикующий врач… Так, все же, что случилось?

— Беда, доктор! Беда… — капитан поиграл желваками. — У нас на судне — тяжелый больной. И похоже — весьма заразный!

Вслед за капитаном доктор прошел на бак, к носу, где располагались каюты экипажа. Капитан лично отпер ключом дверь, кивнув на лежащего на койке человека:

— Резников, Вячеслав Ильич, трюмный машинист… У нас нынче доктора нет — не наши на последний рейс. А здесь — изолятор.

— Хорошо, что поместили, — прищурился Иван Павлович. — Медкабинет у вас где?

— Да вот, рядом…

— Марля, надеюсь, там есть?

Капитан пожал плечами:

— Должна быть…

Медкабинет. Узенькая, похожая на пенал, каюта, с выцветшими плакатами Наркомздрава и «Санитарным листком». Рукомойник в углу. Стол, два стула, выкрашенный белой краской шкаф. Топчан за ширмой.

— Та-ак-с… — доктор потер руки. — Разрешите глянуть?

Буров молча кивнул.

Наскоро осмотрев шкаф, Иван Палыч вытащил коробку с марлевыми масками, стетоскоп, термометр.

В углу, у рукомойника, рядом с полотенцем висел белый медицинский халат.

— Я воспользуюсь?

— Пожалуйста! Все в вашем распоряжении.

Вымыв руки, Иван Павлович облачился в узковатый, не по размеру, халат и махнул рукою:

— Ну, вот теперь гляну Вас, товарищ капитан попрошу обождать!

— Как это… — Буров зыркнул было нехорошим глазом… но тут же взял себя в руки. — Понимаю — зараза. Но, я ж к нему уже входил!

— Вас тоже осмотрим. Ждите!

Вернувшись в изолятор, доктор взял стул и присел к больному:

— Ну-с, голубчик… Давайте-ка, поглядим!

Машинист — парень лет двадцати пяти, худой, с узким лицом и тонким нервными пальцами — выглядел неважно и казался заторможенным.

— Та-к… да у вас температура, голубчик… А ну-ка высуньте язык… Ага… Теперь послушаем…

Бледность кожи, слабость, брадикардия. Язык обложен коричневатым налетом… Однако плохо дело!

— Температура давно?

— А? Ага-а-а…

Больной отвечал невнятно, едва ворочая языком.

— Запоры? Метеоризм, поносы?

— Было…

— Понятно…

Температура тела постоянно на высоком уровне. Резко выраженные симптомы интоксикации.

— А ну-ка, посмотрим…

Доктор еще больше нахмурился. На животе больного, на бледной коже явственно просматривались бледно-розовые элементы сыпи — розеолы, слегка выступающие над поверхностью кожи и исчезающие при надавливании. Знакомая картина. Весьма знакомая.

— Аппетита, я так понимаю, нет? Ага, ага… Когда себя плохо почувствовали? Когда-когда? Вчера вечером? И с утра еще мутило? М-да-а…

Все это было очень похоже на брюшной тиф в средне-тяжелой стадии. По-хорошему, лечение подобных пациентов было проводиться в условиях стационара с полным набором лечебных мероприятий, включая постельный режим в течение периода лихорадки, оральная или внутривенная регидрация, щадящая диета, этиотропная терапия — антибиотики орально или в инъекциях, ну и симптоматические средства — жаропонижающие и спазмолитики.