— Да пожалуйста! — пожал плечами Ланской. — Обход мы уже провели, больных проведали. Так что — вполне… Даже интересно, что там у них за петиция?

— Входите, товарищи! — выглянув в коридор, старший помощник вежливо пригласил «делегатов» в каюту.

Первым, задрав подбородок и выпятив живот, вошел Ермолин, все в том же совеем полувоенном френче. Пухлое несколько обрюзгшее лицо его выражало уверенность в полном своем превосходстве и значимости. В руках товарищ Ермолин держал листок желтоватой бумаги с только что высохшими чернилами.

Следом за профсоюзным боссом показался круглолицый толстяк Лобзиков, тоже тот еще деятель! В сером своем пиджаке, галифе и крагах он выглядел весьма забавно, словно бы только что явился с какой-нибудь деревенской ярмарки.

Еще в делегаты взяли старичка интеллигента в длинном пальто и шляпе, и коренастого усача в черной тужурке, работника какого-то портового склада.

— Вот! — откашлявшись, недобро прищурился Ермолин. — Мы, так сказать, представители… А вот петиция! Прошу принять и дать четкий ответ как можно быстрее. Устно, а так же и письменно, в установленной советскими законами форме! Ибо мы — общественность — до глубины души возмущены всем происходящим.

Тут профсоюзник обернулся к своим за поддержкой:

— Верно, товарищи?

— Да-да, все верно! — наперебой загалдели вошедшие.

Ермолин приосанился и заважничал еще больше:

— Так что прошу, товарищ капитан!

— Что ж, глянем… — развернув петицию, Буров пробуравил ответственного товарища суровым взглядом потомственного волгаря. Настолько холодным и неприветливым, что показалось, будто в каюту ворвался промозглый ноябрьский ветер!

Ермолин невольно поежился…

— Сесть не предлагаю, сами видите — некуда… — еще раз оглядев делегацию, усмехнулся Степан Лукич. — Разрешите прочесть вслух?

— Как вам будет угодно.

— Товарищ старший помощник! Прошу… — капитан передал бумагу Мещерякову. — А то меня горло что-то хрипит… бывает…

— Петиция, — откашлявшись, глубоким баритоном зачитал старпом. — Мы, как представители пассажирского товарищества парохода «Амазонка» выражаем свое возмущение… свирепствующими на корабле опаснейшими болезнями… а так же равнодушным отношением к этому со стороны капитана, товарища Бурова… Кроме того, пароход вышел в рейс неподготовленным, что выразилось в поломке машины и затянувшемся надолго ремонте. Вызывает законные вопросы и смерть американского гражданина, так же случившаяся на «Амазонке»… Гхм.

Старпом снова откашлялся и продолжил:

— Мы, как представители пассажирской общественности, требуем следующего. Первое: немедленно починить машину. Второе: высадить всех опасно зараженных больных в ближайший фельдшерский пункт. Третье: как можно быстрее связаться по радио с портом Нижнего Новгорода и вызвать быстроходный катер для эвакуации пассажиров. Четвертое: запретить нахождение на палубе первого класса пассажиров из третьего, как возможных заразителей…

— Кого-кого? — не выдержал Иван Павлович.

Отвлекшись от чтения, Мещеряков недоуменно пожал плечами:

— Заразителей! Тут так написано.

Ермолин обдал доктора уничижительно-презрительным взглядом и оттопырил нижнюю губу, от чего стал сильно похожим на представителя выродившегося рода Габсбургов.

— Продолжайте, Аркадий Юрьевич! — скрипнув зубами, недобро прищурился капитан.

— В случае невыполнения законных требований оставляем за собой право на игнорирование всех распоряжений капитана парохода «Амазонка» товарища Бурова, а так же на иные действия. В дальнейшем же будем ставить вопрос в пароходстве: о соответствии товарища Бурова своей должности… Все, товарищ капитан!

— Хорошо, — хмыкнув, Степан Лукич пригладил седую шевелюру. — Отвечаю по пунктам. Первое. Машину мы чиним, прилагаем к этому все усилия. Если кто-то из товарищей делегатов может в этом помочь и что-то ускорить — пожалуйста! Против не будем… Есть механики?

— Причем тут механики? — взвизгнув, Лобзиков трусливо спрятался за спины остальных.

— Тогда я продолжу… — повел плечом капитан. — Итак, второй пункт. Высадить всех больных в фельдшерский пункт где-то на берегу не представляется возможным из-за отсутствия такового.

— Но, будет же по пути! — профсоюзник наклонил голову и задышал тяжело, словно бык, почуявший где-то невдалеке яловую телку.

— Предлагаете нарушить карантин? — тут же выступил Иван Павлович. — Ну, товарищи… Это, знаете ли, чревато!

— Но-но! Вы это… не ностальгируйте! — поежился Ермолин. — Ничего такого мы не имели ввиду. Так что не ностальгируйте и не угнетайте обстановку!

Делегаты опасливо попятились.

Иван Павлович едва сдержал усмешку. Похоже, товарищ Ермолин, как многие советские бюрократы, совершенно не знал значения некоторых слов, употребляя их лишь для пущей важности.

— Пункт третий, — невозмутимо продолжал Степан Лукич. — Связаться по радио мы пока что ни с кем не можем, ввиду маломощности передатчика. Вызывать же катер нет никакой нужды — в любом случае мы дойдем быстрее. Четвертый же пункт… это, товарищи, шовинизм и барство!

— Вы… вы… не угнетайте, товарищ Буров! Не угнетайте! — дернулся Ермолин. — А то мы сами… угнетем!

— Далее, — капитан осади его одним взглядом. — А далее, товарищ, прямые призывы к бунту! А бунт на корабле сами знаете — нарушении всех законов!

— Не носта…

— Попрошу не перебивать! — Буров не повышал голоса, но «делегаты» сразу же присмирели. Даже Ермолин.

— Во избежание бунта и прочих эксцессов, — буднично продолжал капитан. — Я, капитан пассажирского судна «Амазонка» Буров Степан Лукич… данной мне советскими законами властью приказываю… Взять бунтовщиков под арест до конца рейса! Товарищ старший помощник, прошу исполнять!

— Есть, товарищ капитан! — вытянулся помощник.

— Как… как — под арест?

Пухлое лицо Ермолина налилось кровью. Остальные его сотоварищи, наоборот, побледнели, а Лобзиков даже попытался незаметно просочиться в дверь… Однако же, неудачно.

— Сопроводите арестованных в курительный салон, — все с той же невозмутимостью распорядился Степан Лукич. — А если попытаются противодействовать, приказываю применить силу. Зовите матросов, Аркадий Юрьевич!

Мещеряков снова вытянулся:

— Граждане! Попрошу!

— Ну-у… я этого так не оставлю! — неожиданно тонким голосом закричал профсоюзник. — Я, знаете, не кто-нибудь! Я — ответственный работник! Ишь, ностальгируют они… Узнаете еще! Я… Я с самим товарищем Томским знаком! Председателем ВэЦэЭсПэЭс!

— Я тоже Михаила Павловича знаю, — неожиданно улыбнулся доктор Петров. — Приходилось по работе встречаться. Кстати, он как-то сетовал — развели мол, в Поволжье, гнилой тред-юнионизм!

— Вы это… угнетаете…

Слово «тред-юнионизм», судя по всему тоже не было хорошо знакомым товарищу Ермолину, но он явно что-то такое слышал… и считал опасным.

— Комиссию к вам скоро пришлют, — как бы между прочим, продолжал Иван Павлович. — Из Москвы. Проверить, как там у вас дела с развитием рабочей демократии, с кумовством… Поди, все кругом свои да наши? Родственники-свойственники? А? Ничего, комиссия разберется!

При этих словах Ермолаев заметно сник и, опустив плечи, покорно поплелся по коридору вместе со остальными арестованными.

— Ну, Иван Павлович — сильно! — одобрительно усмехнулся Ланской. — А про родственников Ермолина откуда знаете?

Доктор пожал плечами:

— Так… предположил…

В дверь снова постучали:

— Товарищ капитан?

— А! Василий Кузьмич! Заходи… Что у тебя?

В каюту вошел небритый здоровяк в торчащей из-под синей робы тельняшке и со свистком на шее — боцман.

— Там это, товарищ капитан… — как многие в Поволжье, боцман сильно напирал на «о». — Инцы… Инсты…

— Инцидент! — помог Степан Лукич.

— О! Он самый! А короче — драка!

Иван Павлович и Ланской переглянулись. Не успели арестовать одних бунтовщиков — появились новые.