Иван Павлович надавил снова, подождал секунду и резко отдёрнул пальцы. Ермолин вскрикнул.

— Твою мать… — совсем тихо выдохнул Иван Павлович. — Только не сейчас…

Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Классический признак раздражения брюшины.

— А теперь лягте на левый бок, — попросил доктор.

С помощью Бурова они перевернули стонущего Ермолина. Петров постучал по правому боку — тимпанит. Потом положил ладонь и резко надавил — боль усилилась. Симптом Ровзинга тоже подтвердился.

Иван Павлович попросил больного поднять правую ногу — Ермолин застонал, но поднял, согнув в колене. Петров резко разогнул её — боль отозвалась в правой подвздошной области. Симптом Ситковского тоже положительный.

Иван Павлович с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Выпрямился, вытер пот со лба.

— Степан Лукич, — обратился он к капитану, — у вашего арестанта острый аппендицит.

— Что? — Буров нахмурился. — Точно?

— Абсолютно точно. Симптомы все налицо. Температура, напряжение мышц, боль, положительные симптомы раздражения брюшины. Если его не оперировать в ближайшие часы — начнётся перитонит. Тогда, извините, даже в Нижнем не спасут.

Ермолина, сидевшая у двери, вдруг завыла, прижимая болонку к груди.

— Ой, горе-то какое! Ой, я же говорила! Ой, муженька мой, страдалец!

— Тише вы! — прикрикнул на неё Буров. — Не истерите.

Он подошёл к дивану, посмотрел на бледного, стонущего Ермолина, потом на Петрова.

— Что же теперь делать? — спросил он тихо.

— Оперировать, — ответил Иван Павлович. — Другого выхода нет.

— Оперировать? — капитан крякнул. — Здесь? На пароходе? Где? В столовой? В курилке?

— В любом чистом месте, где есть свет и можно постелить клеёнку. Но времени у нас нет, Степан Лукич. Часа два-три, не больше. Дальше только хуже будет.

Он повернулся к Бурову, заглянул ему в глаза.

— Я понимаю, это безумие. Но выхода нет. Отправить его на берег на лодке — ночью, в темноте, в холоде — это значит погубить его окончательно. Качка, переохлаждение, повреждение аппендикса при транспортировке… Он не доедет до ближайшего фельдшерского пункта.

— А вы ручаетесь, что он выживет после операции здесь? — спросил Буров помолчав.

— Нет, — честно ответил Петров. — Но шанс есть. А так — нет никакого.

Капитан помялся, потом махнул рукой.

— И какой у меня выбор? — грустно улыбнулся капитан. — Никакого! Я конечно извиняюсь, Иван Павлович, но может все-таки ошиблись? Может, его так с простокваши пучит? Вон какое брюхо отрастил!

Иван Павлович вышел в коридор, окликнул вахтенного матроса.

— Бегом к доктору Ланскому в каюту. Скажите — срочно, нужна помощь. Операция.

Матрос кинулся исполнять.

Через десять минут Ланской, зевающий, в помятой пижаме под халатом, уже стоял над Ермолиным, проводя собственный осмотр.

— Пётр Савельевич, ваше мнение? — спросил Петров, хотя уже знал ответ.

Ланской надавил, отпустил, выслушал живот фонендоскопом, постучал.

— Аппендицит, — сказал он коротко. — Острый. Сомнений нет.

— Нужна операция.

— Где? — Ланской огляделся. — В этом курятнике? Здесь же грязно, свет плохой, инструментов нет…

— А они есть в медкабинете, — сказал Петров. — Клеёнку принесём из столовой. Стол — в той же столовой. Лампы — натаскаем из всех кают. Иголки, шовный материал… нитки, в конце концов.

Ланской усмехнулся.

— Ну, вы оптимист, Иван Павлович.

— Реалист, — поправил Петров. — В санитарном поезде и не в таких условиях делали операции. Времени в обрез.

Он обернулся к капитану.

— Степан Лукич, нужна ваша помощь. Первое — освободить столовую или салон. Лучше салон — он больше, там окна, будет свет. Второе — найти чистые простыни, клеёнку, полотенца. Третье — всех посторонних оттуда убрать и никого не пускать, кроме нас и одной санитарки.

— Санитарки? — переспросил Буров. — Где ж я вам санитарку на ночь глядя?

— Лена Уточкина поможет, — сказал Петров. — Она девушка смелая, в операционной работала? Работала.

— А если не согласится?

— Думаю, согласится.

Буров вздохнул, почесал затылок.

— Ладно, — сказал он. — Иду распоряжаться.

Он вышел. Ланской покачал головой, зашептал:

— Иван Павлович, вы в своём уме? Оперировать аппендицит на пароходе, при керосиновых лампах, без нормального наркоза, без антибиотиков, без ассистента… Это же…

— Я знаю, — перебил Петров. — Но если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?

Ланской не ответил.

Иван Павлович подошёл к дивану, где лежал Ермолин, взял его за руку.

— Николай Николаевич, — сказал он спокойно, почти ласково. — Мы будем вас оперировать. Вы не бойтесь. Я опытный хирург, в войну работал в полевых госпиталях. Ваша Анастасия Ивановна будет рядом. Всё будет хорошо. Слышите?

Ермолин открыл глаза, посмотрел на него с надеждой и ужасом.

— Слышу, — прошептал он. — Только не дайте мне умереть, доктор. Ради Бога.

— Не дадим, — твёрдо сказал Иван Павлович.

И вышел готовить салон к операции.

Капитанский мостик был пуст — Буров ушёл распоряжаться. Иван Павлович стоял у фальшборта, смотрел на чёрную воду, которая чуть колыхалась за бортом. Ночь была холодная, беззвёздная. Пароход покачивало на сонной волне. Волнение. Да, оно самое. Словно в первый раз. Впрочем, в таких условиях и в самом деле в первый раз. Опасно. Слишком опасно. Но как иначе? Да, риск. Поэтому нужно все сделать максимально хорошо. Право на ошибку нет.

— Доктор, — раздался голос за спиной.

Иван Павлович обернулся. Лена стояла на нижней ступеньке трапа, кутаясь в телогрейку. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но держалась она прямо.

— Лена… — произнес Иван Павлович и затих, не зная с чего начать.

— Мне уже сказали. Аппендицит, — ответила девушка. — Вам нужна помощь.

— Да, — кивнул Петров. — Лена, вы когда-нибудь ассистировали на операциях?

— На фронте, — ответила она. — Я санитаркой была. В полевом госпитале. Там… там всякое бывало.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту. Иван Павлович не торопил.

— Хирург у нас был, старый, — продолжила она чуть тише. — Он проводил операции. Я только инструменты подавала. А он резал.

Она перевела дыхание, посмотрела на Петрова.

— Только я думала, что уже никогда… Не вернусь к этому. А вот…

— Вы справитесь? — спросил он тихо.

Лена помолчала, потом твёрдо сказала:

— Должна.

Иван Павлович сжал её плечо.

— Идёмте. Нужно собрать инструменты.

В медкабинете их уже ждал Ланской — хмурый, сосредоточенный, в белом халате поверх пижамы. Он успел зажечь все лампы, какие нашёл, и теперь каюта была залита неровным, жёлтым светом.

— Вот наше хозяйство, — сказал Ланской, кивнув на открытый шкаф. — Скальпели — три штуки, один старый, но точить пробовал — режет. Зажимов — штук пять, иглодержатель один, ножницы — есть. Иглы — хирургические, три штуки. Шовного материала — кетгут, одна катушка. Мало.

— Кетгута хватит на один разрез, — сказал Иван Павлович, перебирая инструменты. — Нитки у портных есть? У стюардов?

— Спросил уже, — Ланской кивнул. — Есть шёлк и хлопок. Но они не стерильные.

— Прокипятим. В котле на камбузе, — Петров отложил зажимы, проверил замки. — Иглы портновские? Прямые или изогнутые?

— Прямые. Но тонкие, острые. Ткань держат хорошо.

— Для мышц не годятся. Но для кожи — сойдут. — Иван Павлович повернулся к Лене. — Лена, сходите на камбуз, попросите у кока две кастрюли кипятка. Одну — для инструментов, вторую — для салфеток. Салфетки — из простыней, нарежьте квадратами. Белые, чистые. И полотенца. Чистые. Поняли?

— Поняла, — кивнула она и выбежала.

Ланской проводил её взглядом, покачал головой.

— Девчонка… Боится, а держится. С характером. Думаете справится?

— Справится, — кивнул Иван Павлович, не поднимая глаз. Он раскладывал инструменты на стерильной простыне — так, чтобы всё было под рукой.