— Не бывает, — ответил доктор, лихорадочно ощупывая живот пациента. — Но вот оно. Пульс частый, кожные покровы сухие, горячие. А что с давлением?

— Упало, — ответил Ланской. — Сто на шестьдесят.

— Сегодня утром было сто тридцать.

Иван Павлович откинул одеяло, осмотрел шов — края чистые, без покраснения, без гноя. Не перитонит, не нагноение. Тогда что?

— Может, он что-то съел? — спросил Буров.

— На голодной диете, — отрезал Ланской. — Бульон, кисель. Ничего твёрдого.

— Или выпил? — не унимался капитан.

— Что вы, Степан Лукич, — Иван Павлович покачал головой. — Аппендицит, операция. Ему сейчас алкоголь категорически…

Он замолчал. Повисла тишина, только Ермолин тяжело дышал и стонал.

— Иван Павлович? — окликнул капитан.

— Двадцать минут, — прошептал доктор, явно растерянный таким резким поворотом событий. — Двадцать минут назад я был здесь. Он спал спокойно, температура была нормальной. И вот…

— Вы уверены в градуснике? — спросил Буров у Ланского.

— Я дважды перемерил. И третий раз — при вас. — Ланской протянул градусник. — Смотрите сами.

— Верю, — капитан отмахнулся.

Иван Павлович подошёл к тумбочке, где стояла кружка с киселём, понюхал. Ничего подозрительного. Обвёл взглядом каюту — всё на своих местах.

Что же тогда?

— Иван Павлович… — мягко позвал Ланской, выводя того из задумчивости.

— Дадим камфору.

Ланской влил в рот жаропонижающее — Ермолин с трудом проглотил, закашлялся, но жидкое лекарство попало куда надо. Иван Павлович поставил градусник повторно, нащупал пульс — тот же частый, нитевидный, но чуть ровнее, чем четверть часа назад. Камфора начала действовать.

— Держится, — сказал он, не оборачиваясь. — Давление поднимется — легче будет.

— Температура? — спросил Ланской, вытиряя вспотевший лоб.

— Сорок и одна, — ответил доктор, сверившись со шкалой. — Растет. Это уже критично.

Он подошёл к тумбочке, налил в кружку кипячёной воды, вернулся к койке, пытаясь влить в пересохший рот пациента хотя бы несколько глотков. Ермолин пил жадно, давился, но пил. Хороший знак.

— Может, ещё камфоры? — спросил Ланской.

— Погодите, — Иван Павлович снова пощупал пульс. — Давление сто двадцать. Растёт. Передоз камфоры даст судороги. Не надо.

Он отступил на шаг, глядя на больного. Тот дышал тяжело, но ровнее, чем полчаса назад. Что-то не сходилось. Температура подскочила почти на три градуса за двадцать минут — такого не бывает даже при сепсисе. Даже при молниеносной инфекции. Значит, что-то внешнее. Что-то, что он пропустил.

Ермолин вдруг застонал громче, тело его выгнулось, руки вцепились в простыню.

— Что с ним? — Буров шагнул вперёд.

— Судороги начинаются, — Ланской бросился к столу за шприцем. — Иван Павлович, может, всё же камфору?

— Нельзя, — тихо сказал доктор, глядя, как изо рта больного пошла пена.

Он попытался повернуть Ермолина на бок, чтобы тот не захлебнулся, но тело уже не слушалось — судороги скрутили его, выгибая дугой. Агония длилась меньше минуты. Потом Ермолин обмяк, глаза закатились, и дыхание остановилось.

Иван Павлович ещё несколько секунд держал руку на сонной артерии, надеясь на чудо. Пульса не было.

— Мёртв, — сказал он, выпрямляясь.

Ланской опустился на стул, закрыл лицо руками. Буров перекрестился — по старой привычке, на которую не обращали внимания.

— Как же так, Иван Павлович? — спросил капитан глухо. — Вы же говорили — операция прошла хорошо. Швы чистые, температура падала…

— Говорил, — ответил доктор, глядя на свои руки. — И сейчас ничего не понимаю. Я осматривал его двадцать минут назад. Всё было в порядке. Я в этом уверен.

— Да что вы все заладили со своими двадцатью минутами? — вдруг резко ответил Ланской. Потом, помассировав виски и немного успокоившись, добавил: — Извини, Иван Павлович. Сорвался. Нервы уже не выдерживаю. Может быть, ошибка? — Ланской поднял голову. — Может, инфекция попала? Или шов разошёлся?

— Не разошёлся, — Иван Павлович откинул одеяло, показал на чистую повязку. — Никакого воспаления. И перитонита нет — живот мягкий. Ты же сам видишь.

Он замолчал, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая растерянность. Что-то сделал не так? Пропустил что-то важное? Или операция была нужна раньше? Позже?

— Такое впечатление, — сказал он тихо, будто размышляя вслух, — что он принял что-то, что вызвало резкое ухудшение. Судороги, гипертермия, тахикардия… Похоже на отравление.

— Отравление? — переспросил Буров. — Чем?

— Не знаю, — Иван Павлович покачал головой. — Может быть, лекарство не то выпил. Может, кто-то дал ему что-то, не зная, что нельзя. Ермолин мужчина взрослый, мог сам из тумбочки что-то достать, пока мы не видели.

Капитан нахмурился, подошёл к тумбочке, выдвинул ящик. Там лежала книга в мягком переплёте, носовой платок, огрызок карандаша, пустой бумажный свёрток из-под сахара и несколько монет.

— Ничего похожего на лекарства, — сказал Буров.

— А карманы? — спросил Ланской. — Он же одет был, когда его везли на операцию. Может, что-то в одежде осталось.

— Одежда в шкафу, — Иван Павлович кивнул в угол, где на вешалке висели пиджак и брюки, в которых Ермолин прибыл на пароход.

Буров подошёл к шкафу, снял пиджак, обшарил карманы. Пусто. Потом принялся за брюки.

— Есть что-нибудь? — в нетерпении спросил Ланской.

— А вы сами посмотрите, — ответил Буров, извлекая что-то из заднего кармана брюк. — Это не ваше?

Он протянул ладонь. На ней лежал маленький стеклянный пузырёк, заткнутый корковой пробкой. Иван Павлович взял его, поднёс к лампе.

— Трава какая-то, что ли? — не понял Ланской, рассматривая содержимое.

— Белладонна, — ответил Иван Павлович, узнав содержимое. — Красавка. Та самая, которой отравили американца.

Ланской встал со стула, заглянул через плечо.

— Беладонна? Так что же это получается, — медленно проговорил он, размышляя. — Раз пузырек у Ермолина, то… Мы получается сейчас нашли убийцу американца?

Все присутствующие перевели взгляды с пузырька на бездыханное тело Ермолина.

Странная смерть Ермилина, конечно же, вызвала на «Амазонке» новую волну слухов… Однако же, уныния это не вызвало — машину починили, судно ходко шло вниз по реке, гребное колесо весело пенило воду. Уже скоро и Нижний, конец затянувшегося несчастливого рейса. Две смерти! Один — пропавший без вести. Было от чего хмуриться капитану!

Что касаемо пассажиров, то все они дружно высыпали на палубу, наплевав на карантин. Тем более, погода тому способствовала — было хоть и холодно, однако же, солнечно, ясно. Да — ветер, да — не повезло некоторым… но, ведь сейчас-то шли на всех парах! Плыли. Наконец-то! Наконец…

Буров с Иваном Павловичем пришли к соглашению — никого с палубы не гнать, а все карантинные меры… нет, не отменить, но сильно ослабить. Пусть люди гуляют, радуются хорошей погоде и скорому окончанию пути… и не думают ни о чем худом!

Вдова, да, рыдала, но как-то быстро успокоилась, и даже теперь не грозила последствиями ни доктору, ни капитану. Хотя, поначалу кричала, что «залечили», но… Нашелся утешитель, сутулый интеллигент в длинном пальто, с пенсне и с седоватой бородкой. Вообще-то, он вместе с гражданином Лобзиковым и покойным Ермилиным был посажен под замок, но Степан Лукич, как только починили машину, велел выпустить «инсургентов». Звали интеллигента… А, впрочем, Иван Павлович уже и позабыл, как! Не до того было. От всех налившихся проблем просто голова шла кругом! Ну да очень скоро все должно было закончиться — Нижний! А там пусть следствие разбирается. Правда, даже в этом случае сесть на первый же московский поезд вряд ли удастся — придется давать показания. Убийство и… самоубийство — не шутки! Еще и пропавший без вести Николаев… Жаль Бурова. Уж на нем-то все инстанции оттопчутся по полной! Увы…

На реке царила атмосфера умиротворения и спокойствия. Прогуливающиеся по палубе пассажиры любовались живописные берегами, окрашенными в золотистые, багряные и оранжевые тона. Деревья — берёзы и дубы, клены и липы — сбрасывали листву, покрывая берег ковром из опавших листьев. В спокойной глади реки отражались осенняя листва и небо. Витающая в воздухе тишина и мягкие переходы самых разных оттенков создавали особую благостность, присущую только этому времени года, сочетавшего мягкую красоту увядающей природы, холодные отблески света и некое внутреннее спокойствие.